12
Январь, Питер
После той ссоры мы оба ходили на цыпочках. Не в прямом смысле — просто осторожно. Боялись снова задеть, снова сломать.
Но химия между нами... она никуда не делась.
Наоборот, после примирения стало как-то острее. Каждый взгляд, каждое прикосновение — будто разряд тока.
Утро
Я проснулась от того, что Глеб смотрит на меня.
Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел. Зелёные глаза в полумраке спальни, светлые волосы растрёпаны, серьга блестит.
— Ты чего? — спросила я сонно.
— Любуюсь, — ответил он просто.
— С ума сошёл?
— Давно, — он усмехнулся и провёл пальцем по моей скуле. — Ты красивая, когда спишь, Никуша.
— Я вообще красивая, — буркнула я, отворачиваясь.
— Знаю. Поэтому и любуюсь.
Он придвинулся ближе, обнял со спины, уткнулся носом в шею. Я чувствовала его дыхание, его запах — древесный, с ноткой сигарет. И тепло. Много тепла.
— Глеб, — прошептала я.
— М?
— От тебя пахнет хорошо.
— Только хорошо?
— Очень хорошо. Кайфово.
Он усмехнулся и поцеловал меня в плечо.
— И от тебя кайфово, Никуша. Даже когда ты злая.
— Я не злая.
— Злая, — он засмеялся. — Но моя.
Я перевернулась к нему. Мы смотрели друг на друга в полутьме. Расстояние — сантиметры.
— Поцелуй меня, — попросила я.
— Проси, — он улыбнулся.
— Глеб!
— Ладно-ладно.
Он поцеловал меня. Долго, глубоко, так, что мурашки побежали по всему телу. Я запустила руки в его волосы, он притянул меня ближе.
В комнату вбежала Белль.
— Мама! Папа! — заорала она и запрыгнула на кровать. — Я тоже!
Мы оторвались друг от друга и засмеялись.
— Иди сюда, мелкая, — Глеб подхватил её на руки. — Ты нам мешаешь.
— Не мешаю! — она надула губы.
— Мешаешь, — я поцеловала её в нос. — Но мы тебя всё равно любим.
— Люблю! — заорала Белль. — Маму люблю! Папу люблю!
Глеб посмотрел на меня поверх её головы.
— Счастье, — сказал он тихо. — Моё счастье, Никуша.
У меня сердце ёкнуло.
День
Мы поехали гулять в центр. Белль сидела в коляске, Глеб катил её одной рукой, второй держал меня.
На Невском было людно. Туристы, местные, все куда-то спешили.
— Холодно, — сказала я, пряча нос в шарф.
— Иди сюда, Никуша, — он обнял меня за плечи, прижал к себе. — Так теплее?
— Теплее, — кивнула я.
Мы шли медленно, останавливались у витрин, смотрели на людей. Белль засыпала в коляске.
— Знаешь, — сказал Глеб вдруг. — Я кайфую от этого.
— От чего?
— От того, что мы просто идём. Втроём. Как обычная семья.
— Мы и есть обычная семья.
— Необычная, — он усмехнулся. — Ты — модель, я — рэпер. Но когда мы вот так идём... всё остальное неважно.
Я посмотрела на него. В профиль он был ещё красивее. Чёткие скулы, нос с горбинкой, серьга, татуировка на шее. Мой Глеб.
— Я тебя люблю, — сказала я.
Он остановился, повернулся ко мне.
— Что?
— Люблю тебя, Глеб. Даже когда ты бесишь. Даже когда уезжаешь. Даже когда говоришь глупости.
Он смотрел на меня. В зелёных глазах было что-то... нежное, что ли.
— Ты меня сегодня убьёшь, Никуша, — сказал он тихо.
— Почему?
— Потому что я сейчас расплачусь при всех.
— Плачь, — я улыбнулась. — Я не против.
Он обнял меня. Прямо посреди Невского. Прижал к себе и замер.
— Люблю, — прошептал он в макушку. — Люблю так, что иногда страшно.
— Чего страшно?
— Потерять.
— Не потеряешь. Я никуда не денусь.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он отстранился, посмотрел в глаза.
— Знаешь, что я понял за этот год?
— Что?
— Что без тебя, Никуша, — не живу. Существую, но не живу. А с тобой — живу. По-настоящему.
У меня защипало в глазах.
Вечер
Белль уснула рано. Мы сидели на кухне, пили вино (я чуть-чуть, кормить уже не надо было). За окном падал снег, в комнате горел только свет от вытяжки.
— Иди сюда, — Глеб похлопал по своим коленям.
— Тяжелая я.
— Садись давай.
Я села к нему на колени, обняла за шею. Он обнял меня за талию.
— Нравится? — спросил он.
— Ага.
Мы сидели молча. Снег падал за окном, тихо играла музыка из телефона.
— Помнишь наше озеро? — спросила я.
— Помню. Там всё началось.
— Там ты меня впервые поцеловал.
— Там ты сказала «спасибо», — он усмехнулся. — За всё время я от тебя только раз спасибо и слышал.
— Врёшь.
— Ну, может, не раз. Но редко.
— Я неблагодарная?
— Ты просто Никуша, — он поцеловал меня в висок. — Моя Никуша.
Я провела пальцем по его татуировке на шее. Буквы «Memento mori» — помни о смерти.
— А ты помнишь о жизни? — спросила я.
— Теперь помню. С вами помню.
— С кем?
— С тобой и Белль. Вы — моя жизнь.
Я посмотрела в его зелёные глаза. Близко-близко. Между нами снова пробежала искра — та самая, которая никуда не делась за всё это время.
Он смотрел на меня не отрываясь. Взгляд тяжёлый, горячий, знакомый до мурашек.
— Ника, — сказал он вдруг. Голос низкий, с хрипотцой. — Я хочу тебя.
У меня внутри всё перевернулось.
— Здесь? — спросила я шёпотом.
— Хоть где, — он провёл рукой по моей спине. — Всегда тебя хочу. Каждую секунду.
Я прикусила губу.
— А если Белль проснётся?
— Не проснётся, — он улыбнулся краем рта. — Она папу любит, не подведёт.
— Самоуверенный.
— А ты сомневаешься?
Я не ответила. Вместо ответа поцеловала его. Сама.
Он подхватил меня на руки и понёс в спальню.
Ночь
Мы лежали в темноте, я — у него на груди, он гладил меня по спине.
— Никуша, — позвал он.
— М?
— Спасибо, что вернулась тогда.
— Я не возвращалась. Это ты приехал.
— Но ты написала.
— Написала.
— Я думал, что потерял тебя навсегда. Когда ты уехала... я не знал, что делать. Просто работал и сходил с ума.
— Я тоже сходила с ума.
— А теперь?
— А теперь я дома, — я подняла голову и посмотрела на него. — Ты мой дом, Глеб.
Он улыбнулся. В темноте было видно, как блестят его глаза.
— И ты мой, Никуша. Навсегда.
Я поцеловала его и закрыла глаза.
За окном падал снег. В соседней комнате спала Белль. А мы лежали вдвоём и чувствовали, как искры между нами всё ещё летят. И будут лететь всегда.