11
Декабрь, Питер
После того как Ася раскопала всю нашу историю, интернет не унимался недели две. Потом всё стихло. Новости устаревают быстро, а у людей всегда есть новый скандал.
Мы жили дальше.
Глеб мотался в Москву на записи, я работала в Питере. Белль росла, скоро год и три. Она говорила уже много, бегала по квартире и доставала всех.
Всё было хорошо.
Слишком хорошо.
Я, наверное, должна была понять, что так не бывает.
Началось с мелочей.
Сначала Глеб задержался в Москве на два дня, не предупредив. Я звонила — трубку не брал. Потом перезвонил через пять часов, сказал, что был в студии, телефон сел.
— Ты мог хотя бы смс кинуть, — сказала я.
— Замотался, — ответил он. — Прости.
Я забила.
Потом он приехал домой и весь вечер молчал. Сидел с телефоном, что-то смотрел, на вопросы отвечал односложно. Белль подбегала к нему, он улыбался, брал на руки, но через минуту ставил обратно и возвращался к экрану.
— Что случилось? — спросила я, когда уложила Белль.
— Ничего, — он пожал плечами. — Устал.
Я не поверила.
Неделю спустя
Конфликт накопился как снежный ком.
Глеб снова уехал в Москву, сказал, на три дня. Прошло пять. Я звонила — сбрасывал. Писала — читал и не отвечал. Я уже начала думать, что случилось что-то серьёзное.
На шестой день он приехал. Зашёл в квартиру, бросил сумку и прошёл на кухню.
Я ждала его там с Белль на руках.
— Привет, — сказала я холодно.
— Привет, — он даже не посмотрел на меня. — Чай есть?
— Где ты был шесть дней?
— В Москве. Я же сказал.
— Ты сказал — три дня.
— Ну, задержался.
— Ты трубку не брал. Сообщения не читал. Я думала, ты умер!
Глеб посмотрел на меня. Усталые глаза, тени под ними.
— Я работал, Ника. У меня альбом.
— У тебя всегда альбом!
— А у тебя всегда претензии! — он повысил голос.
Белль на моих руках вздрогнула и заплакала.
— Тише, малышка, — я прижала её к себе. — Глеб, выйди, я уложу её.
Он вышел на балкон.
Я уложила Белль, успокоила, вернулась на кухню. Он сидел за столом, пил чай и смотрел в одну точку.
— Давай поговорим, — сказала я, садясь напротив.
— О чём?
— О том, что происходит. Ты пропадаешь, не отвечаешь, молчишь. Я чувствую себя одной.
— Ты не одна. Я здесь.
— Ты здесь, но тебя нет.
Он посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлый.
— Знаешь, Ника, — начал он. — Я устал. Устал от всего. От работы, от переездов, от...
— От меня?
— Я не сказал этого.
— Ты подумал.
— Не выдумывай!
— Я не выдумываю! — я тоже повысила голос. — Я вижу, как ты на меня смотришь. Как будто я тебе мешаю.
— Ты мне не мешаешь.
— А кто? Что тогда?
Он молчал. Смотрел в стол.
— Глеб, — я старалась говорить спокойно. — Скажи мне. Что случилось?
— Ничего.
— Не ври!
— Я не вру! — он встал, резко отодвинув стул. — Просто... блин, я не знаю, как объяснить.
— Попробуй.
— Ты меня не слышишь!
— А ты слышишь меня? — я тоже встала. — Ты вообще меня слышал когда-нибудь?
— Я всё время тебя слушаю!
— Ты мне даже шанса не даёшь договорить, — сказала я. Голос вдруг стал тихим, усталым. — Ты всегда перебиваешь, всегда обесцениваешь. Я говорю, а ты уже в телефоне, или смотришь в сторону, или просто делаешь вид, что слушаешь. А потом я срываюсь, потому что сил нет.
Он замер. Посмотрел на меня по-другому.
— Ты говорить нормально не пробовала? — спросил он, но уже без крика. — Постоянно орёшь.
— Я ору, потому что ты не слышишь меня, — я выдохнула. — Я не знаю, как тебе ещё объяснить. Ты ведёшь себя как псих, ты просто псих, тебе вечно что-то мерещится.
— Да это ты делаешь из меня психа! — он снова вспыхнул. — Даёшь мне поводы каждый раз! Если б ты вела себя нормально...
— Я даю поводы? — я усмехнулась. Горько. — У тебя просто больное воображение. Ты же постоянно под чем-то, ты параноишь постоянно!
— Серьёзно? — его глаза сузились. — Это всё, что ты можешь сказать? Ты вообще адекватная?
— Нет, блядь, я не адекватная! — я уже не контролировала себя. — Тебя же нормальные люди не окружают! У меня тоже крыша рядом с тобой поехала!
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал тихо, спокойно, но так, что мне стало холодно:
— Так, может, к врачу сходишь?
Я замерла.
— Что?
— К врачу, говорю, сходи, — он усмехнулся. — Раз крыша поехала.
Я смотрела на него и не верила, что это говорит он. Мой Глеб. Муж. Отец моей дочери.
— Ты... — я не могла подобрать слова. — Ты сейчас серьёзно?
— А что не так?
— Ты посылаешь меня к психиатру?
— Ты сама сказала, что у тебя крыша поехала.
— Потому что ты меня довёл!
— Я тебя не доводил. Я просто сказал правду.
— Какую правду?
— Ту, что ты неадекватная.
Я стояла и смотрела на него. В голове было пусто. Потом вдруг всё встало на свои места.
— Знаешь что, Глеб? — я сняла кольцо с пальца и положила на стол. — Иди нахуй.
— Ника...
— Нет. Ты хотел поговорить — мы поговорили. Я услышала всё, что нужно.
Я развернулась и пошла в комнату к Белль.
— Ника, стой! — он крикнул вдогонку.
Я не остановилась.
Ночь
Я сидела в комнате Белль на полу, прислонившись спиной к её кроватке. Она спала, не зная, что её родители только что разнесли друг друга в щепки.
Глеб не заходил. Я слышала, как он ходит по квартире, как курит на балконе, как открывает холодильник и закрывает.
Потом шаги затихли.
Я вышла в коридор. Его куртки не было. Ключей на тумбочке — тоже.
Ушёл.
Я смотрела на пустую вешалку и чувствовала, как внутри всё обрывается.
Он ушёл.
Утро
Я не спала. Сидела на кухне, пила холодный чай и смотрела на кольцо, которое лежало на столе.
Золотое, простое. Его слова: «Одна жизнь».
Ага, одна жизнь. Которую мы только что разбили.
Телефон звякнул. Сообщение от Глеба:
«Я в Москве. Нам нужно остыть. Не пиши пока»
Я смотрела на экран и не знала, что чувствовать.
Злость? Обиду? Пустоту?
Наверное, всё сразу.
Я набрала ответ:
«Хорошо»
И выключила телефон.
Белль проснулась и позвала меня.
— Мама!
Я встала, вытерла слёзы и пошла к ней.
— Иду, малышка. Иду.
Три дня спустя
Глеб молчал. Я не писала.
В инстаграме он появлялся, ставил лайки на мои рабочие фото. Как раньше. Как будто ничего не случилось.
Но он не звонил. Не писал. Не приезжал.
Я ходила по квартире как тень. Белль чувствовала, что что-то не так, капризничала, просилась на руки, плакала.
— Всё хорошо, малышка, — говорила я. — Всё будет хорошо.
А сама не верила.
На четвёртый день
Ночью, когда Белль спала, я сидела на подоконнике и смотрела на Неву. Питер, декабрь, темно, холодно, одиноко.
Телефон звякнул.
Сообщение от Глеба.
«Я приеду завтра. Надо поговорить»
Я смотрела на экран. Потом набрала:
«Приезжай»
И добавила:
«Я скучаю»
Он прочитал. Не ответил.
Но утром я проснулась от запаха кофе и древесных духов с ноткой сигарет.
Он стоял на кухне, варил кофе и смотрел на меня.
— Привет, — сказал тихо.
— Привет.
Мы смотрели друг на друга. Я — в халате, нечёсаная, с кругами под глазами. Он — вчерашний, уставший, с тёмными кругами тоже.
— Прости, — сказали мы одновременно.
Замолчали. Потом он усмехнулся.
— Дураки мы, — сказал он.
— Оба.
— Я наговорил...
— И я.
Он подошёл, обнял. Я уткнулась в его грудь, вдохнула родной запах.
— Больше так не делай, — прошептала я. — Не уходи.
— И ты не ори на меня.
— Договорились.
Из комнаты выбежала Белль.
— Папа! — заорала она и повисла у него на ноге.
— Привет, мелкая, — он подхватил её на руки. — Скучала?
— Ага!
Я смотрела на них и думала: «Одна жизнь. И она наша. Со всеми ссорами, со всей болью, со всей любовью».
Глеб посмотрел на меня.
— Мир? — спросил он.
— Мир, — ответила я.
Белль захлопала в ладоши.
— Мир! — повторила она.
Мы засмеялись.