3
Февраль, Питер
Работы стало много.
Контракт с агентством подписала, и они загрузили по полной. Съёмки, кастинги, презентации. Деньги капали, я откладывала. Живот пока не мешал — второй триместр, фигура всё ещё модельная, правильное бельё творило чудеса. Никто ничего не знал, и никто не должен был узнать.
На первой серьёзной съёмке для глянца фотограф — нервный мужик с бородкой — долго мучил меня:
— Улыбнись! Ну улыбнись, блин! Ты модель или кто?
Я посмотрела на него в упор. Тёмные глаза, никаких эмоций.
— Я не улыбаюсь, — сказала ровно.
— В смысле не улыбаешься? Это же съёмка для журнала! Люди хотят видеть позитив!
— Люди хотят видеть одежду, — ответила я. — Снимай так.
Он психанул, но снял. Когда увидел результат на мониторе — заткнулся. Кадры были жёсткие. Холодные. С вызовом. Именно то, чего он даже не знал, что хочет.
Через неделю эти фото выложили в сеть.
И началось.
«Кто эта бешеная?»
«Смотрит как убийца»
«Красивая, но злая как собака»
«Мне нравится, хоть кто-то не улыбается как дура»
«Белый барс какой-то»
Белый барс.
Я сидела на подоконнике, читала комменты и впервые за долгое время улыбнулась. Хотя нет — усмехнулась. По-своему, по-стервозному.
— Белый барс, — повторила вслух. — Ну норм.
С тех пор это прилипло.
На следующей съёмке фотограф уже знал:
— Барс пришла? Улыбаться не будем, всё понимаю. Давай злой взгляд, делаем хищницу.
Я делала. Выходило круто.
Агентство офигело от популярности. Меня начали звать на серьёзные проекты. Какой-то бренд верхней одежды захотел именно «образ холодной стервы». Другой — для рекламы парфюма — попросил «взгляд, от которого мороз по коже».
Я давала им это. Потому что внутри у меня действительно был мороз. Тот самый, которым я обложилась, чтобы выжить. Тот самый, который не давал раскисать и вспоминать.
Март, Питер. Неделя моды
Первый большой показ.
За кулисами было шумно, бегали визажисты, модели нервничали, кто-то пил воду трясущимися руками. Я сидела в углу в халате и красила губы тёмно-вишнёвой помадой.
— Ника, ты как? — подбежала координатор. — Волнуешься?
Я подняла на неё глаза.
— Нет.
— Ох... ну ок. Ты выходишь пятой. Платье чёрное, помнишь?
— Помню.
Она убежала. Я вернулась к помаде.
Выход объявили неожиданно. Я встала, поправила платье — облегающее, чёрное, с открытыми плечами. Живот скрыт корсетом, никто не догадается.
— Пошла.
Я вышла на подиум.
Свет ударил в глаза, заиграла музыка. Я шла, не улыбаясь. Смотрела прямо перед собой холодно, как учили — нет, как я сама умела. В первом ряду щёлкали фотографы, кто-то из зрителей перешёптывался.
Я развернулась в конце, пошла обратно. Краем глаза увидела своё отражение в каком-то тёмном стекле — высокая, худая, бледная, с короткими светлыми волосами и тёмными глазами. Белый барс. Точно.
За кулисами меня встретили аплодисментами.
— Ты сделала их! — заорала соседка по гримёрке. — Ты вышла и просто убила всех взглядом!
Я пожала плечами.
— Работа такая.
Вечером полезла в интернет. Мои фото с показа уже были везде. Комменты разрывались:
«Она реально никогда не улыбается?»
«Кто эта девушка? Хочу так же смотреть на жизнь»
«Белый барс выходит на охоту»
«Почему она такая злая?»
«Потому что может себе позволить, дурак»
Я усмехнулась и выключила телефон.
Апрель, Питер
Работы стало ещё больше. Меня узнавали на улицах — не часто, но бывало. Кто-то просил фото, кто-то просто смотрел вслед. Я не улыбалась даже фанатам. Просто кивала и шла дальше.
Живот рос, но я научилась прятать его ещё лучше. Корсеты, правильные ткани, свободные пиджаки. На съёмках — только верхние ракурсы или сидя. В агентстве знали только то, что я «бережу спину». Никто не лез.
Однажды на кастинге ко мне подошла девушка-модель, длинноногая блондинка.
— Слушай, — сказала она шёпотом. — Ты правда никогда не улыбаешься? Или это образ такой?
Я посмотрела на неё. Глупые голубые глаза, наивное лицо.
— Это я, — ответила я. — Просто я.
— А почему?
— А почему ты улыбаешься? — спросила в ответ.
Она задумалась.
— Ну... привыкла. Все улыбаются.
— Вот именно, — я отвернулась. — Все улыбаются. А я нет.
Она отошла, кажется, обиженная. Мне было плевать.
Май, Питер
Контракт с агентством продлили. Ещё полгода. Я считала деньги, откладывала, думала о будущем. О том, что будет через пару месяцев, когда живот уже не спрячешь.
В женской консультации врач сказала:
— Всё хорошо. Малыш развивается отлично. Ты как себя чувствуешь?
— Норм, — ответила я.
— Стрессов нет?
Я подумала. Стресс? Работа, одиночество, беременность, которую я скрываю ото всех, бывший, который даже не знает, что станет отцом.
— Нет, — сказала я. — Всё под контролем.
Врач посмотрела с сомнением, но спорить не стала.
Вечером я сидела на подоконнике и смотрела на Питер. Белые ночи начинались, небо было светлым даже в одиннадцать. Где-то в Москве Глеб Голубин строил карьеру, писал треки, давал интервью. Я не искала его. Не следила. Просто знала — потому что он был везде. На билбордах, в рекламе, в плейлистах.
Но мне было плевать. Правда.
— Белый барс, — сказала я своему отражению в окне. — Одинокий белый барс.
В животе толкнулось. Впервые так сильно.
Я положила руку на живот.
— И ты там, — сказала тихо. — Вдвоём не так одиноко, да?
Ребёнок толкнулся снова, будто ответил.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Но это было только для нас двоих. Для мира — я оставалась холодной, стервозной, неулыбчивой.
Белый барс.
И пусть.