8
Август, Питер
Я не спала всю ночь.
После того сообщения «приезжай» я выключила телефон и тупо смотрела в потолок до утра. Белль спала в своей кроватке, сопела тихонько, а я думала: приедет? Не приедет?
Утром включила телефон.
Он прочитал. Но ответа не было.
Ни да, ни нет. Ничего.
Я ходила по квартире как заводная. Покормила Белль, поиграла с ней, уложила на дневной сон. А сама смотрела в окно на Неву и ждала.
Звонка не было. Сообщения не было.
К вечеру я решила: ну и ладно. Не приедет. Зачем ему? Гордый. Самолюбивый. Я же сама его выгнала, сама заблокировала, сама рожала одна. А теперь пишу «приезжай» посреди ночи.
— Дура, — сказала я себе. — Какая же я дура.
Белль проснулась, я покормила её, искупала, уложила на ночь. Сама села на подоконник с чаем и уставилась в темноту.
Питер, август, белые ночи уже кончились, за окном было просто темно и тихо.
В дверь позвонили в час ночи.
Я замерла. Сердце упало куда-то в живот.
Звонок повторился. Настойчивый, короткий.
Я встала, накинула халат, подошла к двери. Посмотрела в глазок.
Он.
Стоял в чёрной куртке, светлые волосы собраны в хвост, серьга в ухе, татуировка на шее. Лицо серьёзное, даже суровое. Глаза зелёные смотрят прямо в дверь, будто видит меня через неё.
Я открыла.
Он вошёл. Не улыбнулся. Не сказал ничего. Просто встал в прихожей и посмотрел на меня.
— Привет, — сказал он. Голос ровный, холодный.
Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова.
Год. Почти год прошёл. А он стоит здесь, живой, настоящий, с этими своими глазами, с этой татуировкой, с этим запахом...
Запах.
Древесный, глубокий, мужской — его духи. И тонкая нотка сигарет. Тот самый запах, который я помнила всё это время. Который снился мне ночами.
И меня прорвало.
Я расплакалась.
Не красиво, не тихо — в голос, по-детски, размазывая слёзы по лицу. Всё, что я копила год, вырвалось наружу. Боль, одиночество, страх, любовь — всё сразу.
Глеб смотрел на меня секунду. Потом шагнул вперёд и прижал к себе.
Я уткнулась носом в его грудь, вдохнула этот запах. Древесина и сигареты. Родной. До боли родной.
Он молчал. Просто держал меня, гладил по голове, по коротким волосам. Руки у него были тёплые, сильные.
— Ну всё, — сказал он тихо. — Всё, Никуша. Я здесь.
Я всхлипывала в его куртку и не могла остановиться.
— Ты приехал, — выдавила я сквозь слёзы.
— Приехал, — сказал он.
— Я думала, не приедешь.
— Я тоже думал. Но ты написала.
Я подняла на него глаза. Заплаканная, красная, страшная. А он смотрел серьёзно, без улыбки, но в зелёных глазах было что-то тёплое.
— Гордый ты, — сказала я.
— А ты? — он усмехнулся уголком рта. — Белый барс, ебать копать. Я полгода лайки ставил, комментарии писал, а ты молчала.
— Я боялась.
— Чего?
— Что не нужна. Что ты забыл. Что у тебя другая.
Он покачал головой.
— Ника, ты дура. Совсем дура.
— Знаю, — я всхлипнула. — Прости меня.
Он провёл большим пальцем по моей щеке, вытирая слёзы.
— Проехали.
Мы стояли в прихожей, обнявшись, и я вдыхала его запах. Древесный, с горчинкой сигарет. Мой запах.
Из комнаты донёсся звук — Белль завозилась в кроватке.
Глеб замер.
— Она? — спросил тихо.
— Ага, — я кивнула. — Проснулась, наверное. Пойдём.
Я взяла его за руку и повела в комнату.
Белль стояла в кроватке, держась за бортик, и смотрела на нас зелёными глазами. Светлые волосы торчали в разные стороны, нос с горбинкой, губы надуты.
Глеб остановился в дверях.
Я смотрела на них обоих — копия, точная копия. Его глаза смотрели на него самого.
— Это... — голос у него сел.
— Это Белль, — сказала я. — Твоя дочь.
Он шагнул к кроватке. Медленно, осторожно. Белль смотрела на него без страха, наоборот — с любопытством.
— Зелёные глаза, — выдохнул он. — Мои.
— Твои, — кивнула я. — И волосы твои. И нос.
Он протянул руку. Белль ухватилась за его палец и заулыбалась.
— Привет, — сказал Глеб тихо. — Я твой папа.
Она загулила в ответ.
Я стояла рядом и смотрела на них. На этих двоих — с одинаковыми глазами, одинаковыми волосами, одинаковым носом. Мои. Оба мои.
Глеб обернулся ко мне.
— Ника... — начал он.
— Что?
— Я люблю тебя. Всегда любил. Даже когда ты бесила меня своей гордостью. Даже когда молчала. Даже когда блокировала.
Я снова заплакала. Но уже тихо, по-другому.
— И я тебя, — сказала я. — Прости, что я такая дура.
— Ты не дура. Ты Белый барс, — он улыбнулся. — А барсы имеют право на гордость.
Белль засмеялась, глядя на нас.
Глеб взял её на руки. Осторожно, как самую дорогую вещь в мире. Она сразу ухватилась за его серьгу.
— Осторожно, — засмеялась я.
— Ничего, — он улыбнулся. — Пусть.
Мы стояли втроём посреди комнаты. Ночь, Питер, тишина.
— Я останусь, — сказал Глеб. — Не знаю, как и на сколько, но я останусь.
— Навсегда? — спросила я.
Он посмотрел на меня. Зелёные глаза в зелёные глаза Белль.
— Навсегда, — сказал он.
Я обняла их обоих.
Древесный запах и сигареты. Родной голос. Тёплые руки.
— Я скучала, — прошептала я.
— Я тоже, Никуша. Я тоже.
Белль заснула у него на руках. Мы положили её в кроватку и сели на кухне пить чай.
— Рассказывай, — сказал Глеб. — Как ты тут жила?
— Тяжело, — честно ответила я. — Но справлялась.
— Я видел. Твои фото... ты была крутая.
— Я всегда крутая.
— Знаю, — он улыбнулся. — За это и люблю.
Я смотрела на него. На его усталое лицо, на круги под глазами, на эту его татуировку «Memento mori».
— Помни о смерти, — прочитала я вслух. — А ты помнишь о жизни?
— Теперь помню, — он взял мою руку. — Теперь точно помню.
Мы сидели до утра. Говорили ни о чём и обо всём. А когда за окном начало светлеть, он сказал:
— Выходи за меня.
Я замерла.
— Что?
— Выходи за меня, Ника. Я серьёзно. Хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу растить Белль. Хочу быть семьёй.
Я смотрела на него и не верила.
— Ты правда этого хочешь?
— Правда.
— Даже после всего?
— Тем более после всего.
Я молчала. А потом сказала:
— Да.
Он улыбнулся. Впервые за эту ночь — широко, светло.
— Тогда по рукам?
— По рукам.
Мы обнялись. За окном вставало солнце, где-то в комнате сопела Белль, а я чувствовала его запах — древесный, с ноткой сигарет.
Мой Глеб. Мой любимый. Мой.
— One life, — сказала я тихо.
— Одна жизнь, — ответил он. — И она наша.