10
Утро встретило Леру не лучами солнца, а разрывающимся от уведомлений телефоном. Новости о «великом разоблачении Буды» вышли за пределы фанатских пабликов. Теперь об этом писали даже крупные светские издания. Заголовки соревновались в остроте: «Конец игры: почему Лера Захарова больше не хочет быть "мамой" для OG Buda», «Исповедь бывшей: изнанка жизни с главным рэпером страны».
Лера лежала в постели, глядя в потолок, и слушала тишину своей квартиры. Вчерашний выброс адреналина сменился опустошением. Ей не хотелось выходить в прямой эфир, не хотелось записывать сторис и уж тем более не хотелось слышать оправдания Гриши или Егора. Ей казалось, что её кожа содрана, и любой шум, любое упоминание её имени причиняет физическую боль.
Она встала, подошла к окну и увидела внизу пару машин с тонированными стеклами. Папарацци. Они ждали её. Ждали слез, новых комментариев или того, что Гриша снова приедет к её подъезду.
— Всё, хватит, — прошептала она.
Решение пришло мгновенно. Она взяла телефон и набрала маму.
— Алло, мам? Ты видела новости? — Лера зажмурилась.
— Видела, солнышко, — голос матери был спокойным и обволакивающим, как теплый плед. — Папа уже хочет лететь в Москву и «поговорить» с этим мальчиком, еле удерживаю. Как ты?
— Я хочу домой, мам. Туда, где нет камер. Туда, где я просто Лера.
Через три часа чемодан был собран. Лера не брала с собой много вещей — она знала, что в их доме в пригороде Ниццы её ждет целый гардероб из «прошлой, спокойной жизни». Она вызвала частный трансфер прямо в подземный паркинг, чтобы избежать встречи с фотографами.
*
Перелет прошел как в тумане. Пересадка в Стамбуле, бесконечные залы ожидания, и наконец — аэропорт Ниццы. Когда Лера вышла из терминала, её обдало теплым, соленым ветром Средиземноморья. Запах моря, хвои и лаванды мгновенно подействовал на неё как транквилизатор.
Отец ждал её у выхода. Увидев его — высокого, седого, в неизменном льняном пиджаке — Лера просто бросилась к нему на шею и впервые за долгое время по-настоящему расплакалась. Не от обиды, а от облегчения.
— Всё хорошо, птичка, — шептал он, поглаживая её по волосам. — Мы дома. Здесь тебя никто не обидит.
Дом родителей во Франции был воплощением эстетики и покоя. Старая вилла с белыми стенами, увитая плющом, огромная терраса с видом на залив и тишина, которую нарушало только стрекотание цикад.
Первые несколько дней Лера просто спала. Она выключила все уведомления, удалила Инстаграм и Телеграм с телефона, оставив только Ватсап для связи с родителями и парой близких подруг, не связанных с индустрией. Она делала цифровую детоксикацию.
Утро начиналось с завтрака на террасе. Мама приносила свежие круассаны из ближайшей пекарни, варила кофе, и они часами говорили о пустяках: о цветах в саду, о новых книгах, о соседях-французах. Лера снова начала есть. К ней начал возвращаться здоровый цвет лица.
Она гуляла по узким улочкам, заходила в маленькие арт-галереи и понимала, насколько токсичным был её мир в Москве. Там всё крутилось вокруг цифр, охватов и чужого эго. Здесь она была просто красивой девушкой, которая пьет вино на набережной и смотрит на закат.
*
Прошел месяц. Лера почти не вспоминала о Грише, пока однажды вечером, сидя у бассейна, не решилась включить старый телефон, на котором остался доступ к соцсетям. Она просто хотела посмотреть, утих ли шум.
Сотни пропущенных. Тысячи сообщений.
От Егора: «Лер, ты где? Мы с ума сходим. Гриша в запое, сорвал два концерта. Просто напиши, что ты жива».
От Гриши (целое полотно текста): «Я знаю, что ты во Франции. Я хотел прилететь, но твой отец сказал, что если я приближусь к их дому, он меня уничтожит. И знаешь… я его понимаю. Я посмотрел твоё интервью еще раз. Десять раз. Сто раз. Про маму… это было больно, потому что это правда. Я всё разрушил, да? Я пишу новый альбом, и он весь про то, как я задыхаюсь. Без мамы. Без тебя».
Лера прочитала это и… ничего не почувствовала. Ни боли, ни желания ответить, ни жалости. Она посмотрела на свои руки — на них больше не было следов от впившихся ногтей. Она посмо
трела на свое отражение в воде — там была девушка с ясным взглядом.
— Он всё еще играет в свою драму, — подумала она. — Ему нужен повод для нового альбома. Ему нужна его «трагическая любовь».
Она заблокировала номер Егора и снова выключила телефон.
Вечером за ужином папа спросил:
— Как думаешь, Лера, ты готова вернуться? Прошло уже два месяца.
— Вернуться? — Лера улыбнулась, отпивая белое вино. — Я вернусь, пап. Но не в ту жизнь. Я решила остаться здесь еще на месяц, а потом… я хочу открыть свою небольшую студию в Москве. Но не для звезд и хайпа. Для души. И я больше никогда не позволю никому сделать себя «мамой» для взрослого мужчины.
В ту ночь Гриша Ляхов выпустил свой самый грустный трек, который возглавил все чарты. А Лера Захарова сидела на берегу моря в Ницце, слушала шум волн и понимала, что эта песня больше не имеет к ней никакого отношения. Она переросла этот ритм.
Продолжение следует...