Сталь и бархат | Адель Шайбакова

Адель

Моя комната в этой квартире всегда казалась мне временным убежищем, чем-то вроде коробки, в которую я забиралась, чтобы зализать раны и снова свалить на свободу. Но сегодня стены давили. Они словно сузились, выталкивая меня обратно в ту стерильную чистоту коридора, где всё ещё витал её фантомный след. Воздух был пропитан её духами — этим дорогущим, ледяным запахом бергамота и стали, который, казалось, въелся мне прямо под кожу, перемешавшись с запахом собственной крови.

Я лежала на кровати, не зажигая свет, и пялилась в потолок. Ребра ныли после драки, губа пульсировала мелкой, противной болью, напоминая о каждом движении, но это всё было хуйнëй по сравнению с тем пожаром, что полыхал в голове.

Левина.

Даже её фамилия сейчас звучала как какой-то приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию. Правильная, холодная, идеальная до тошноты. Она всегда двигалась так, будто под кожей у неё не мышцы и кости, а выверенный часовой механизм. Каждый жест — по линеечке, каждый взгляд — как лезвие скальпеля, вскрывающее все мои недостатки. Я ненавидела её за это. Ненавидела за то, как она смотрит на мои грязные кеды, за то, как морщит свой идеальный нос, когда я прихожу за полночь.

Но больше всего я ненавидела её за то, что за этим ебучим льдом я видела нечто такое, от чего у меня самой перехватывало дыхание.

В ту секунду на кухне, когда я коснулась её губ... я ведь не планировала этого. Честное слово. Это был просто порыв, дурацкий импульс, попытка заткнуть её, разрушить эту стену из «правильных» слов, которой она от меня отгораживалась. Но когда это случилось...

Сука.

Она не была холодной. Она была как высоковольтный провод под тонким, обманчивым слоем инея. Эти три секунды, когда она не отстранилась — они стоили всех моих разбитых костяшек и синяков. Я чувствовала под своими пальцами, как её сердце колотилось — быстро, рвано, совсем не по-механически. Она боялась. Но не меня. Она боялась того, что ей, блять, нравится этот хаос, который я ей принесла.

Я усмехнулась в темноту, неосторожно закусив губу, и тут же шикнула от резкой боли. Но даже эта боль была какой-то сладкой.

Сеня Левина — ходячий пиздец, упакованный в шелковый халат. Она думает, что она здесь главная, что она контролирует каждый вдох и каждую пылинку в этой квартире. Но она не понимает одной простой вещи: я вижу её трещины. Я коллекционирую их с самого первого дня, как она переехала.

Я помню, как она вошла: спина прямая, подбородок задран, взгляд — «не подходи, убьёт». Она тогда посмотрела на меня, как на мусор, который забыли вынести. И я тогда поклялась, что выживу её отсюда за неделю. А теперь?

Теперь я ловлю себя на том, что специально задерживаюсь на кухне, чтобы просто посмотреть, как она пьет свой утренний кофе. Как тонкие пальцы обхватывают фарфор, как она щурится от первого глотка. Это какая-то болезненная зависимость. Мне хочется довести её до белого каления, чтобы она наконец-то сорвалась, закричала, перестала быть этой фарфоровой куклой. И в то же время... мне хочется, чтобы она улыбнулась. По-настоящему. Мне.

Моё отношение к ней всегда было как качели. В один день я хочу разрушить её идеальный мир к хуям, а в другой — у меня сводит внутренности от мысли, что кто-то другой может её обидеть. В ней есть эта странная, хрупкая красота, которую хочется спрятать от всего мира. И сегодня, когда она обрабатывала мои раны, когда её руки — всегда такие уверенные — вдруг дрогнули...

Именно тогда я поняла.

Она мне нравится.

Эта мысль ударила под дых сильнее, чем любой противник в подворотне. Мне нравится эта стерва. Мне нравится её ледяной голос, её привычка читать мне нотации, её дурацкая правильность. Мне нравится, как она пахнет, и то, как она пытается казаться сильнее, чем есть на самом деле.

Я перевернулась на бок, игнорируя протестующий стон ребер. Сегодня я видела её настоящую. Ту Есению, которая на мгновение забыла о правилах и просто... была. Со мной.

— Ну что, Левина, — прошептала я в пустоту комнаты, чувствуя, как на губах расплывается глупая улыбка. — Твоя крепость дала течь. И, кажется, я не хочу её заделывать.

Я знала, что за дверью спальни она сейчас тоже не спит. Я почти слышала, как её мозг лихорадочно выстраивает новые баррикады, придумывает логические оправдания тому, что произошло. Она будет винить меня, случайность, погоду — что угодно, лишь бы не признавать, что её тоже тянет к этой «неправильной девке».

Она боится меня, потому что я — зеркало, в котором она видит ту часть себя, которую запретила. Ту, которая хочет свободы, хочет чувствовать, хочет... меня?

Я закрыла глаза, и перед мысленным взором снова всплыло её лицо. Расширенные зрачки, испуганный выдох и мягкость губ, которые на три секунды стали моими.

Завтра будет война. Она выстроит стены ещё выше, она будет обливать меня ледяным презрением и придумывать новые, ещё более жесткие правила. Она будет пытаться смыть с себя этот вечер, как будто это какая-то грязь. Но я-то знаю. Вкус этого поцелуя уже не выветрится из её памяти.

Я улыбнулась, чувствуя, как азарт смешивается с чем-то теплым и непривычно нежным где-то в районе груди. Игра только начинается, Сеня. И на этот раз я не просто хочу победить. Я хочу, чтобы ты сама открыла мне ворота.