Ловец Снов.

— Как часто вы видите сны?

Осмыслив заданный мне вопрос, я посмотрел на сидящего напротив седовласого мужчину средних лет с плохо скрываемым презрением. Какое, чёрт возьми, отношение к делу имеет эта информация? Ведь я пришел на приём к психотерапевту, а не в сомнологический центр.

— Редко, — пробормотал я, но тут же задумался, пытаясь вспомнить хотя бы один сон, что видел за последнее время. Посмотрев в темные глаза-жучки доктора Уитмана, к которому зачем-то приплёлся на приём, я всё же сдался. — А вообще-то, за эти полгода — ни разу, — устало выдохнул я, сжимая пальцами темно-коричневую кожу удобного дивана, на котором я и восседал.

— Хорошо, — чуть щуря глаза, и тем самым образовывая вокруг них тонкую паутинку морщин, мужчина сделал какую-то запись в своем блокноте на кольцах, в то время как я искренне не понимал, что хорошего есть в моих проблемах со сном.

А они у меня действительно были. Бессонница мучила меня месяцами, лишь изредка сменяясь на короткий, очень беспокойный сон, что больше был похож на пытку, чем на отдых. Часто я, сам того не осознавая, засыпал в неожиданных для себя местах и просыпался в бреду, сопровождаемом лихорадкой, озноб от которой строил планы когда-нибудь сжить меня со свету.

Но самое страшное во всём этом, пожалуй, было то, что каждый раз, просыпаясь, я думал, что всё еще нахожусь на заднем сидении автомобиля, в котором с родителями ехал за город в ночь полгода назад. Того самого автомобиля, в котором погибли моя мать и отчим, а я лишь чудом остался жив.

— Мои родители, — давя подступающий к горлу ком, вполголоса заговорил я, решив, что раз уж я всё-таки пришел сюда, чтобы потратить свои кровно заработанные, то стоит перейти к сути как можно скорее. — Они погибли в автокатастрофе. И я был там с ними, но спасся. Я видел как они умирают и до сих пор не могу пережить это. И уже не знаю, смогу ли… До сих пор вижу перед собой их лица, думаю, что вот-вот они снова войдут в наш дом и заговорят со мной… Но этому не бывать. Потому что произошедшее невозможно исправить, — прикрыв глаза, закончил я.

Всё это время внимательно слушавший меня доктор Уитман лишь изобразил ухмылку на своём идеально очерченном британском лице, после чего мои брови медленно поползли на лоб: почему я не вижу с его стороны и капли сочувствия? Или это какие-то новые методы терапии, которые уже начинают меня раздражать?

— Было ли в вашей жизни что-то такое, о чем вы сожалеете до сих пор? — после минутного молчания наконец-то спросил Уитман.

— Я только что рассказал вам всё, о чем буду жалеть всю свою жизнь, так какого… — сквозь зубы прошипел я, чувствуя, что вот-вот сорвусь на крик.

— Нет-нет, — невозмутимо перебил меня доктор. — Что-то, что не касалось бы аварии. Что-то, что осталось глубоко внутри вас, герр Каулитц.

— Не знаю, — коротко ответил я, подняв взгляд на часы, что висели на стене напротив. Поскорее бы уже отсюда убраться…

— Не знаете, — повторив мои слова, мужчина поджал тонкие губы и, сделав в своем блокноте еще одну запись, опять замолчал.

— Послушайте, — вновь распаляясь, начал я. — Я пришел сюда совсем не для того, чтобы вести светские беседы и рассуждать о толкованиях видений из сонника. Просто пропишите мне пару пилюль или что там у вас принято делать в таких случаях?

— Здесь никакие таблетки не станут панацеей, Том, — уверенно заметил доктор, откладывая в сторону свой блокнот. — Всё, что вам необходимо — это просто хорошенько выспаться.

Сопровождаемый моим недоверчивым взглядом, мужчина потянулся к стеклянной полочке журнального столика, который стоял между нами, и достал оттуда бумажный свёрток, который тут же протянул мне.

— Это — ловец снов, — опережая мой вопрос, сказал герр Уитман. — Вы повесите его над своей кроватью и обязательно заснёте. Это поможет вам. Берите же.

Приняв свёрток из рук доктора, я положил его рядом с собой и уже открыл рот для нового вопроса, но снова был перебит.

— На сегодня наш сеанс окончен, — вставая с места, объявил Алан Уитман и поправил на себе строгий черный пиджак. — Обязательно сделайте всё так, как я сказал, и результат будет обеспечен.

— Сколько я вам должен? — недовольно спросил я, тоже поднимаясь с дивана. Даже думать не хочу о том, что за всю эту нелепицу мне придётся заплатить, так что нужно сделать это как можно скорее и быстро выбросить из головы.

— Это был вводный сеанс, поэтому сегодня в оплате нет нужды, — улыбаясь, проговорил мужчина, а я рассуждал про себя о том, что можно было бы сделать для того, чтобы стереть с его лица эту идиотскую загадочную улыбку.

— До свидания, — пробормотал я и, положив свёрток с ловцом снов в карман толстовки, развернулся на сто восемьдесят градусов и, всё еще мысленно ругаясь, покинул помещение, громко хлопнув дверью.

***

— Ну, и как всё прошло?

Закатив глаза, я вздохнул и покрепче прижал свой мобильный телефон к уху. Приближаясь к автобусной остановке, я разговаривал со своим лучшим другом, по вине которого просто так скатался Бог знает куда, к черту на куличики, и кипел от неимоверной злости и разочарования.

— Ты действительно хочешь знать? — удерживая себя в руках и пытаясь не накричать на друга, который всего лишь хотел мне помочь, спросил я.

— Конечно! — воскликнул он, и мне этот возглас показался чересчур громким. — Когда вы договорились встретиться снова?

— Никаких «снова», Георг, — буркнул я, переходя дорогу и останавливаясь неподалеку от кучки людей, ожидающих автобус. — Он шизик. Прямо как ты.

— Да брось ты, Том! — захныкал Листинг, и в его голосе я услышал нотки отчаяния. — Не руби с плеча! С первого раза и не должно было помочь, для этого нужно время. Понимаешь? Я уверен, что тебе станет лучше, просто...

— Пожалуйста, давай без этого, — умоляюще произнес я, перебивая друга.

— Тебе давно пора прекратить свое затянувшееся расследование и заняться своей жизнью! Устроиться на нормальную работу, в конце концов! Почему ты думаешь, что после твоего ухода из нашего издания тебя больше никуда не возьмут? Таких толковых журналистов только поискать! И я тебе это говорю, как твой коллега, а не просто друг!

Начинается... И так каждый раз. Георг всё еще надеется, что я смогу зажить нормальной жизнью, забыв о кошмаре, который я пережил, но я более, чем уверен, что ничто не сможет стереть это из моей памяти. Ни новая работа, ни сеансы психотерапии. ОСОБЕННО сеансы психотерапии.

— Меня уволили, Георг, — фыркнул я, доставая из кармана пачку сигарет. — Давай не будем об этом забывать?

— Плевать я хотел на этих уродов! — опять прокричал парень, и я отодвинул трубку от своего уха, пытаясь отыскать зажигалку свободной рукой.

— Поверь, я тоже, — я усмехнулся, но тут же нахмурился, по-прежнему не находя источника огня для того, чтобы закурить.

— Ладно, об этом мы поговорим позже, — заставляя меня поморщиться, успокаивающе произнес Георг. — Так что там у психотерапевта?

— Я уже сказал, — недовольно отозвался я, завидев приближающийся нужный мне автобус. — Он ненормальный. Сунул мне какой-то идиотский ловец снов и велел повесить над кроватью. Ты видел цены за его сеансы? Лучше уж сразу в психушку.

— Прекрати нести чушь, — наставительным тоном молвил Листинг и громко цыкнул. — Может, всё же стоит сделать то, что он сказал? Ну, повесишь ловец этот над кроватью. С тебя убудет что ли?

— И не подумаю заниматься подобной ерундой, у меня и без того дел по горло, — решительно проговорил я, заходя в автобус. Я до сих пор жалел, что согласился пойти к этому доктору Уитману, и если бы это не именно Георг наткнулся на контакты этого психотерапевта, то ноги бы моей там не было. Но из уважения к лучшему другу, который поддерживает меня каждый божий день с момента аварии, терпит все мои выходки, а также смотрит как я превращаюсь в живой труп, мне пришлось сделать то, что он просит. Ведь «это для моего же блага»...

— Ну каких дел... — со вздохом пробормотал Георг. — Том, отдохни хотя бы сегодня. Хочешь, я приеду? Привезу чего-нибудь вкусненького. У меня идея! Может, твою любимую пиццу с оливками?

— Спасибо, друг, не нужно, — легкая улыбка тронула мои губы, но тут же безвозвратно погасла.

— Том...

— Георг, я буду в порядке, — устроившись в конце автобуса на месте у окна, пообещал я. — Приготовлю что-нибудь, а ты сегодня займись своими делами.

— Пожалуйста, не мучай себя... — почти шепотом попросил Листинг, и я проглотил образовавшийся в горле ком. — Если что, звони.

— Конечно, до скорого, — негромко произнес я и повесил трубку, после чего заблокировал экран своего мобильного телефона и тяжело вздохнул.

***

Едва переступив через порог собственного дома, я бросил ключи на стоящий недалеко от двери комод и остановился рядом с ним, разглядывая расположенные на деревянной поверхности рамки с фотографиями.

«Расставляй фото ровно, в один ряд. Тогда на них будет приятно смотреть, сынок» — мамин голос прозвучал эхом в моей голове, и я принялся в очередной раз выравнивать рамки по всей длине крышки комода. Вот только в этом не было совсем никакой нужды, потому что к этим напоминаниям о прошлом в картинках давным-давно никто кроме меня не прикасался.

Самая большая, темно-коричневая деревянная рамка с четырех сторон обхватывала изображение, сделанное десять лет назад, в мой шестнадцатый день рождения. На ярко-зеленой лужайке рядом с домом стоит недовольный мальчишка с длинными, светлыми дредами, в непонятного происхождения огромной мешковатой одежде. Ухмыльнувшись воспоминаниям о своей былой любви к рэп-музыке и стилю, я перевел взгляд чуть левее. Мама.

Женщина, нарядно одетая в праздник, обнимала меня и переплеталась рукой с кистью мужа, который, в свою очередь, тоже придерживал меня за плечо. Гордон был моим отчимом, но я всегда любил его как родного отца, потому что за столько лет для меня он действительно стал таковым…

Мы были счастливы. Жаль, что я не понимал этого тогда, смотря в объектив с кислой миной. Что имеем — не храним.

Опустив рамку с этой фотографией посередине, я принялся расставлять остальные: вот Гордон учит меня кататься на велосипеде. А здесь родители обнимаются, сидя на большом покрывале — отмечают свою годовщину на пикнике. Тяжело вздохнув, я взял в руки еще одну рамку — небольшую, красную в форме сердца… Этот кадр был снят чуть больше года назад, когда я еще встречался с Кэрри. Я держу худенькую рыжеволосую девушку на руках, и мы с сияющими от счастья лицами смеемся над чем-то своим.

Мы расстались четыре месяца назад, спустя некоторое время после аварии, и я искренне считал, что так будет лучше в первую очередь для нее, ведь я угнетал девушку своей затянувшейся депрессией и меньше всего на свете хотел взваливать груз боли от потери и на неё тоже. Постепенно отдаляясь от Кэрри, закрываясь в себе, я чувствовал, что другого выхода просто нет. Точно знаю, что любил эту девушку, и что расставание было болезненным для неё. Но также я верю, что она обязательно встретит в своей жизни кого-то, кто сделает ее еще более счастливой, чем на нашей совместной фотографии.

Тяжело вздохнув, я опустил рамку изображением вниз и отодвинул в сторону, выбивая из общего ряда. Наверное, глупо оставлять что-то в прошлом, отчаянно хватаясь за другую его часть, но на данный момент мне было слишком тяжело для того, чтобы снова начинать обычную, повседневную жизнь, в которой как будто бы ничего не произошло. Я никогда не умел притворяться.

Закончив с фотографиями, я выдвинул верхнюю полку комода и дрожащими пальцами провел по стопке маминых любимых журналов, которые она выписывала каждый месяц. Работая в индустрии моды, женщина хотела получать информацию о новых модных веяниях из всех возможных источников.

Рядом с журналами — стеклянная коробочка с игральными костями, а также колода карт. Мой отчим был владельцем казино, и эти вещи почти всегда были в его арсенале. Достав карты из красивой подарочной упаковки, я лёгкими, почти профессиональными движениями начал тасовать их — Гордон научил меня многим азартным играм и небольшим их хитростям, разумеется, под большим секретом от мамы. После смерти мужчины казино перешло ко мне по наследству, но я отказался от владения заведением под предлогом того, что игры для меня — всего лишь хобби. Таким образом, казино перешло к дядюшке, о чем я ни капли не жалею.

Еще немного поразглядывав колоду, я запаковал её обратно и положил к себе в карман джинсов, намереваясь разложить пасьянс в ближайшее время. Если бы Гордон был здесь, мы бы могли устроить наш традиционный «мужской вечер», сыграть пару партеек, выпить что-нибудь горячительное и просто поговорить о жизни… Но этого больше никогда не произойдёт. Никогда.

Я резко прервал свой поток мыслей и замер, увидев в стекле створки окна за комодом незнакомца. Бледный, похудевший, полукруги синяков обнимают веки карих глаз, белки которых испещрены красными полопавшимися капиллярами. Спутанные темные длинные волосы, словно рамка на могильном фото, контрастируют с его обтянутой сероватой кожей. Отвратительную картину завершает неухоженная борода, что вместе со щетиной закрывает часть когда-то вполне приятного лица.

Я поднял дрожащую руку, чтобы коснуться засаднившего от страха и волнения виска, и незнакомец за окном вторил моим движениям. Впервые за все мучительно-тягучие полгода я видел себя. Настоящего.

Ладонью той же руки я резко накрыл свой рот, чтобы не закричать, и сильно зажмурился в надежде, что когда я раскрою глаза, «незнакомец» уйдет, испарится. Но этого не произошло. Он всё так же стоял и смотрел на меня своими провалившимися в череп глазами и словно был испуган, так же как и я.

— Что же ты сделал с собой, Том? — прохрипел я, и мой страшный гость повторил движение моих губ.

Больше это было невыносимо. Я захлопнул окно, плотно задернул тяжелые парчовые занавески и медленно осел на пол рядом с журнальным столиком поодаль, в центре которого красовалась, заполненная доверху бычками, смердящая пепельница.

Дрожа от непонятно откуда пришедшего страха, я подцепил пальцами сигарету из пачки, лежащей рядом и, щёлкнув зажигалкой, закурил. Из меня словно высосали все силы. Еще и этот странный доктор, заставивший снова пройтись ножом по своим душевным ранам, при этом нагло усмехаясь надо мной. Но я-то точно знал, что мне ничего не поможет: ни врачи, ни таблетки, ни сеансы самовнушения.

Я сам должен идти к своей цели, и разберусь во всём я тоже сам. Правосудие должно восторжествовать, и тот, кто виноват в гибели моих родителей, конечно, не сможет их вернуть, но наказан будет точно.

Решительно потушив сигарету о пепельницу, я поднялся на ноги и зашагал наверх — в свою комнату.

Зайдя в спальню, я сразу же направился раскрытому окну, которое пропускало прохладный вечерний ветер, что уже успел заполнить всю комнату. Наполнив легкие воздухом, я закрыл одну из створок и подошел к большому письменному столу, на котором стоял вечно включенный ноутбук, а также куча разного хлама, который у меня никак не доходили руки разобрать. Опустившись на колени, я залез под стол и достал оттуда небольшую коробку из-под чайного сервиза, содержимое которой уже давно изменилось.

Аккуратно держа коробку в руках, я присел на свою двуспальную кровать, застеленную темно-синим однотонным покрывалом, и открыл картонную крышку. Моему взору сразу же открылись многочисленные вырезки из газет, журналов, а также некоторые фото и распечатки, которые я ежедневно внимательно просматривал, пока работал в издательстве одной из городских газет и имел доступ ко многим источникам. Я надеялся узнать для себя что-то новое, попробовать докопаться до истины и убить в себе постоянное чувство незавершенности относительно произошедшего полгода назад.

Перебирая почти ставшие ветхими бумажки, я лишь качал головой: ни одно из изданий, опубликовавших информацию об аварии, не говорило правду.

«Страшная трагедия: столкновение двух автомобилей на улице Моцштрассе унесло жизни двух семейных пар. В живых остался только Том Каулитц — сын владельцев черного «Фольксваген». С многочисленными ранениями молодой человек доставлен в ближайшее отделение реанимации, где в данный момент идёт на поправку. Виновниками дорожно-транспортного происшествия признаны владельцы пикапа «Додж» — Шейла и Арнольд Миллер, в крови которых при опознании был найден алкоголь. По показаниям соседей, пара спешила на опознание тела своего двадцатишестилетнего сына, объявленного в розыск еще месяц назад», — гласила одна из статей.

Едва удержавшись от того, чтобы разорвать нагло лгущие буквы в клочья, я бросил бумагу на пол и закрыл лицо руками.

Я помнил этот день в мельчайших подробностях, словно бы всё произошло несколько часов назад, и уж кого-кого, а меня обмануть было невозможно.

Гордон всегда ненавидел водить ночью, но в этот раз мы ужасно спешили, чтобы занять забивающиеся до отказа бунгало за городом, а сделать это без очереди можно было только ночью. Рыбалка, купание, загар, пикники — так моя семья представляла грядущую неделю. Но обернулось всё сущим кошмаром. Жаль, что всё это наяву, и я не сплю…

Мама поторапливала отчима, порой заставляя даже пренебрегать ограничением скорости, но вел автомобиль мужчина всё равно очень аккуратно, как и всегда, и не мешал ему это делать даже чертов ядерно-зеленый потрепанный пикап, водитель которого ехал, мягко сказать, зигзагообразно, то пытаясь нас обогнать, то снова отставая чуть ли не на километр.

«Они тоже едут занять бунгало» — шутила мама, следя за непредсказуемым автомобилем. Мы смеялись. Нам было весело, пока не появился он.
Красный «Феррари». Такой автомобиль я видел только в кино, и тогда даже засмотрелся на него, не думая о том, что машина движется по встречной полосе в нашу сторону.

Высокодецибельный визг колёс, вращающийся и от удара съезжающий в кювет зеленый пикап, который еще несколько секунд был в опасной близости к нашему багажнику, мои окровавленные ладони, мамин крик и полные ужаса глаза Гордона в зеркале заднего вида — всё, что я помню до того момента, как я просто отключился.

Но я помню и красный «Феррари», оставшийся в целости и сохранности, за исключением помятого капота. Машина уезжала на полной скорости в противоположном направлении все те жалкие несколько секунд, что я терял сознание. Но не исчезла из моей памяти.

Прошло полгода, а я так и не могу принять тот факт, что в смерти моих родителей виноваты Миллеры, якобы находившиеся навеселе.

«По показаниям соседей, пара спешила на опознание тела своего двадцатишестилетнего сына, объявленного в розыск еще месяц назад» — вновь всплыло в моей голове, и я впервые подумал о том, что сын Миллеров был моим ровесником. И сейчас он где-то там, на другой стороне, но вместе со своими родителями. Я не должен молить Бога о той же участи, но про себя я завидовал этому парню, потому что в ту роковую ночь я тоже должен был умереть. Уж лучше так, чем попусту бороться с несправедливостью, чем я и занимаюсь…

В последний раз окинув взглядом тысячи букв на бумагах, от которых уже рябило в глазах, я отложил коробку в сторону и потянулся в карман за своим мобильным телефоном. Набрав номер своего приятеля, я принялся слушать длинные гудки в ожидании его ответа.

— Офицер Шеффер слушает, — в трубке раздался громкий и сосредоточенный голос молодого сотрудника полиции, а по совместительству и моего хорошего друга.

— Густав, это Том, — пробормотал я, потирая переносицу.

— А, Том, привет, — тон голоса моего собеседника тут же сменился на более приветливый и мягкий. — Я по привычке, уже на звонки, поступающие на мобильник, отвечаю как на рабочие. Ты как, дружище?

— Всё в порядке, — соврал я, после чего сделал тяжелый вздох. — Слушай, Густав, я... я по поводу видеорегистратора...

На другом конце провода раздался тяжелый вздох, так похожий на тот, что я совершил пару секунд назад.

— Прости, Том, — с нескрываемой досадой проговорил Шеффер. — Его словно здесь и не было. Я сделал всё возможное...

До боли закусив губу, я зажмурился. Ну, конечно! Кто бы сомневался? Видеорегистратор нашего автомобиля указывал на то, что в аварии участвовала третья машина, и более того, на этот же самый видеорегистратор были засняты её номера. Я изучил эту запись миллион раз, отнес в полицию, заимев надежду на то, что истинного виновника аварии найдут, и тогда он получит по заслугам, но неожиданно запись пропала. Никто не знает, куда исчезли прямые доказательства, включая моего друга.

Я горько усмехнулся. Разве полиции есть дело до преступления, уже давно закрытого и никому не нужного? Лишь я до сих пор рыл под собой землю, пытаясь докопаться до истины, а также Густав, тщетно пытающийся мне хоть чем-то помочь.

Мой хороший приятель был очень умным, ответственным и целеустремленным парнем, действительно хорошим человеком и служителем закона, но, не смотря на все его превосходные и незаменимые качества, он просиживает штаны в полицейском участке за компьютером и бумагами, не имея возможности выезжать на места преступления, участвовать в раскрытии дел и прочего. Я искренне не понимал, почему такой талантливый парень вынужден оставаться где-то в тени в то время, когда мог бы помогать людям. Но жаловаться мне не на что. Мой друг сделал всё, что от него зависело. И я несомненно был ему за это благодарен.

— Ничего, Густав, я понимаю, — пытаясь придать своему голосу хоть немного беззаботности, сказал я. — Ты... ну, если что узнаешь... сообщи мне, хорошо?

— Конечно, Том. В этом можешь не сомневаться, — с уверенностью произнёс Шеффер.

Я, словно бы соглашаясь с его словами, несколько раз кивнул головой и поднес телефон к другому уху.

— Спасибо, — негромко промолвил я. — Еще созвонимся.

— Не за что, приятель, — отозвался Густав. — На связи, — в трубке послышались короткие гудки, которые я не спешил сбрасывать.

Убрав телефон на прикроватную тумбочку, я запустил пальцы в распущенные волосы и устало вздохнул. Каждый день я надеюсь, что хоть что-то изменится. Что у меня появится надежда, найдутся какие-то зацепки и люди, верящие в то же, что и я. Но этого не происходит. Каждый день хуже другого, и надежды всё нет.

Признаться, направляясь сегодняшним утром на сеанс к психотерапевту (до сих пор не верю, что сделал это!), я ожидал, что он введет меня в транс, подвергнет гипнозу или просто пожалеет, но доктор Уитман решил, что какая-то уродская побрякушка поможет мне справиться с моим ужасным горем. И на что он рассчитывает?

Хмыкнув, я достал врученный мне мужчиной сверток, пожалев, что не выбросил его еще по дороге домой, и взял в руки так называемый ловец снов, бегло осматривая вещь. Это был небольшой круг, оплетенный нитками, и внутри него были также натянуты нити, имитирующие паутину. В них были вплетены маленькие бусины, различные камешки, а к внешней окружности прикреплялись несколько больших белых перьев неизвестной птицы. Господи, никакой гуманности. Ради какого-то неказистого талисмана еще и пришлось умертвить парочку пернатых. Скептически покосившись на бессмысленную побрякушку, я скривился и, двумя пальцами взявшись за тонкий шнурок, приподнял ловец в воздух.

— Кошмар какой-то, — поежившись, буркнул я и бросил вещицу на кровать. Встав на ноги, я подошёл к окну и положил на стекло обе ладони, после чего прижался к нему лбом. Прохладная поверхность отрезвляла, помогая вынырнуть из потока воспоминаний, плотно засевшем в моей голове, и мне действительно хотелось справиться с маниакальным желанием добиться своей цели чего бы мне это не стоило, даже если на это понадобилась бы вся моя ничтожная жизнь...

Повернув голову в сторону своей кровати, я взглянул на мирно лежащи на ней ловец снов и вздернул бровь. Снова опустившись на матрас, я взял побрякушку в руки и решительно потянулся к высокому изголовью кровати, тут же повесив вещицу на его небольшое деревянное крепление. Тронув указательным пальцем еще покачивающуюся безделушку, которая принялась болтаться туда-сюда еще стремительней, я криво усмехнулся и покачал головой из стороны в сторону.

Приехали. Мое отчаяние настолько поглотило меня, что я повесил над кроватью ловец снов. Что это вообще? Амулет какой-то? Талисман?

Снова вздыхая, я опустился головой на подушки, по обыкновению уставившись в потолок, и приготовился к нашествию навязчивых образов в моей голове, но резко почувствовал необходимость прикрыть глаза. Опустив потяжелевшие веки, я и заметить не успел, как тут же провалился в сон...