Глава 19.
Похороны Виктора Николаевича Стеклова стали концом целой эпохи. В тот день над Москвой висело низкое свинцовое небо, а первый настоящий мороз превратил грязь под ногами в жесткий, режущий камень.
Яся стояла у разверстой могилы, прямая и неподвижная, как одно из тех надгробий, что окружали их. На ней было приталенное черное пальто из тяжелой шерсти, отороченное мехом, — оно подчеркивало её хрупкость (те самые 173 сантиметра роста и тонкий стан), но в то же время делало её похожей на холодный обелиск. На груди тускло поблескивала серебряная птица — подарок Дианы, а на пальце горел кровавым огнем гранат.
Петр стоял на полшага позади. Он не сводил глаз с толпы, которая собралась на Ваганьковском. Здесь были все: старые сослуживцы деда, бывшие менты в потертых шинелях и новые «хозяева жизни» в кашемировых пальто. Многие пришли не прощаться, а убедиться, что старый лев действительно мертв.
Когда гроб начали опускать, из толпы вперед вышел человек, которого Яся узнала по фотографиям из «синей папки». Генерал-майор в отставке, ныне — крупный чиновник в министерстве, чьи руки были по локоть в приватизационных схемах. Так называемый Савельев.
— Прими соболезнования, Ярослава, — громко, на всю процессию произнес он, подходя слишком близко. — Виктор Николаевич был столпом. Но времена меняются. Теперь «Райскому саду» нужна опытная рука, чтобы не... завял. Ты ведь понимаешь, девочка, что такие активы нельзя оставлять без присмотра?
Петр сделал движение вперед, его рука уже легла на рукоять пистолета под курткой, но Яся едва заметно коснулась его ладони. Остановила. Она медленно повернулась к Савельеву. Её лицо, накрашенное «Кровавой вишней», казалось маской.
— Вы правы, генерал. Времена меняются, — её голос, усиленный морозным воздухом, звучал пугающе отчетливо. — Дедушка оставил мне не только бизнес.
Он оставил мне свои воспоминания. Очень подробные. Особенно о лете восемьдесят восьмого года, о том самом гаражном кооперативе и... о «пропавшем» архиве партийной кассы, который так и не нашли.
Савельев замер. Его лицо из красного стало землисто-серым. Окружающие притихли, чувствуя, как воздух вокруг Яси начал искрить.
— Дедушка любил точность, — продолжала Яся, делая шаг к генералу. Теперь она была выше него, её взгляд падал сверху вниз. — И я, как журналист по образованию, тоже ценю факты. Будет очень жаль, если эти факты попадут в мою новую газету. Мы ведь как раз готовим спецвыпуск о «героях приватизации».
— Ты... ты не посмеешь, — прохрипел Савельев.
— Я уже посмела, — отрезала Яся. — Встаньте в очередь, генерал. И бросьте свою горсть земли. А потом уходите. И забудьте дорогу в мой «Сад». Навсегда.
Савельев, спотыкаясь, подошел к могиле, бросил комок земли и почти бегом скрылся в толпе. Шепот пошел по рядам. Люди начали отводить глаза. Они поняли: Стеклова не просто наследница. Она — владелец их страхов.
Когда могилу засыпали и гости начали расходиться, Яся осталась стоять у свежего холма. Петр подошел и накинул ей на плечи свой теплый шарф.
— Ты это видела? — он кивнул в сторону уходящих машин. — Они боятся тебя больше, чем меня. Раньше они боялись пули, а теперь боятся слова.
— Пуля убивает одного, Петр, — Яся посмотрела на свои руки, на которых осела кладбищенская пыль. — А слово может уничтожить весь их мир. Дед был прав. Мы не просто хороним. Мы храним.
Она повернулась к нему. На фоне серого кладбища и черных крестов её лицо светилось какой-то новой, осознанной силой.
— Завтра, Петр. Завтра мы даем объявление в «Вечерку». О регистрации издательского дома «Стеклова и партнеры». Наш офис останется в «Райском саду». Символично, не находишь?
— Мне нравится, — Петр приобнял её за талию, и в этот раз это был жест не только защитника, но и равного партнера. — Значит, теперь мы будем не только заколачивать гробы, но и печатать приговоры?
— Именно так.
Они шли к «Гелендвагену» через аллеи Ваганьковского. Яся чувствовала, как внутри неё окончательно замкнулся круг.
Она больше не была студенткой-филологом, не была жертвой.
Она приняла свою Матрицу. Она стала той, кем её всегда готовили быть, сама того не ведая.