Глава 17.
Победа над Лисом принесла в «Райский сад» странное, почти пугающее спокойствие. Деньги Лиса теперь работали на них, а Петр выставил у ворот круглосуточную охрану из своих самых верных парней. Впервые за долгое время Яся могла спать, не сжимая под подушкой рукоять ПСМ.
Вечер выдался дождливым. Яся сидела в кресле в своей комнате, укрыв ноги пледом. Петр вошел без стука, неся две хрустальные рюмки и ту самую бутылку Chateau Margaux от Дианы.
— Решил, что пора, — сказал он, ловко выбивая пробку ножом. — А то стоит, как памятник несбывшимся мечтам.
Они пили вино в полумраке. Оно было терпким, глубоким и совсем не сочеталось с видом из окна на серые кресты соседнего кладбища.
— Знаешь, — Петр присел на край её кровати, — я ведь никогда не думал, что буду пить вино за сто баксов в доме, где покойников больше, чем живых. С тобой всё... не так, Яся. Ты как будто из другой реальности.
Яся посмотрела на него. Его лицо за эти месяцы стало родным: шрам на брови, вечно нахмуренный лоб и эти руки, которые могли убить, но теперь так бережно держали хрупкое стекло.
— Эта реальность теперь общая, Петр, — тихо ответила она. — Другой у нас не будет.
Он придвинулся ближе, и в этот раз Яся не отстранилась. Это был их «медовый месяц» — без берегов океана и белых простыней в отелях. Только старый дом, запах дождя и редкие моменты, когда он читал ей Стендаля, путая ударения, а она смеялась — впервые за долгое время искренне.
Но идиллия была хрупкой.
Состояние Виктора Николаевича начало стремительно ухудшаться. Дед почти перестал приходить в сознание. Он больше не кричал про опергруппы и погони — он просто лежал, глядя в одну точку, и его дыхание становилось всё более прерывистым.
Однажды ночью Яся зашла к нему и увидела Петра. Он сидел у кровати старика и... чистил его старый наградной кортик.
— Он сегодня меня узнал, — не оборачиваясь, сказал Петр. — Посмотрел так... по-настоящему. И прошептал: «Не подведи девчонку, капитан». Я ведь даже не капитан, Ясь.
Яся подошла и положила руку ему на плечо.
— Для него это высшее звание, Петр. Он доверил тебе свой главный пост.
Дед вздрогнул во сне и начал хрипеть. Яся поняла: Малаховка уже не поможет. Время Виктора Николаевича истекало, и вместе с ним уходила последняя связь с «нормальной» жизнью её семьи.
Яся почти всё время проводила на втором этаже, в жилой части дома. Она добровольно заперла себя в четырех стенах, разделяя свое внимание между двумя самыми важными для неё полюсами: умирающим дедом и Петром, который стал её единственным окном во внешний мир.
Она часами сидела у кровати Виктора Николаевича. Старик почти перестал говорить, его мир сузился до размеров комнаты и обрывков воспоминаний. Яся читала ему вслух — теперь уже не Бодлера, а старые подшивки газет «Правда» из восьмидесятых, которые он когда-то собирал. Для него эти шорохи бумаги были важнее лекарств.
Быт в «Райском саду» поделился на четкие границы:
• Утро: Начиналось с того, что Петр приносил ей кофе в постель — крепкий, обжигающий, сваренный в турке прямо в офисе. Он заходил в комнату осторожно, стараясь не греметь оружием.
• Вечер: Они ужинали на кухне. Петр привозил еду из ресторанов, но Яся настаивала на том, чтобы готовить самой — хотя бы простую кашу или суп. Это создавало иллюзию нормальности.
• Ночь: Петр часто оставался спать в кресле в комнате деда, чтобы Яся могла отдохнуть. Он научился менять капельницы и переворачивать старика не хуже профессиональной сиделки.
Однажды ночью, когда за окном выл ветер, Яся застала Петра у окна. Он курил в форточку, глядя на мокрые машины.
— Он сегодня сжал мою руку, — тихо сказал Петр, не оборачиваясь. — Знаешь, так сильно... будто хотел что-то передать. Силу свою, что ли.
Яся подошла и прислонилась головой к его плечу. От его свитера пахло порохом и дождем — запахами осени.
— Он передает тебе ответственность, Петр. Он чувствует, что я — это всё, что осталось от его фамилии.
— Ты — это не фамилия, Стеклова. Ты — это ты, — Петр развернулся и обнял её, осторожно прижимая к себе, стараясь не задеть раненое плечо, которое всё еще ныло к непогоде. — Иногда мне кажется, что если мы сейчас выйдем за ворота, этот мир рассыплется. Что за пределами «Сада» ничего нет.
— Там есть Чикаго, — грустно усмехнулась Яся. — Там есть Диана, которая выбирает цвет обоев. А здесь... здесь у нас только этот октябрь.
Петр достал из кармана маленькую коробочку. Без пафоса, без слов он вложил её в руку Яси. Внутри было старинное кольцо с темным гранатом — густым, как запекшаяся кровь.
— Нашел в одном антикварном. Сказали, из тех времен, когда люди еще верили в вечность. Носи его. Чтобы все знали — ты под моей опекой. Навсегда.
Яся надела кольцо. Гранат блеснул в свете ночника, как капля вина. В этот момент она поняла, что её «гражданское» прошлое окончательно умерло. Она больше не ждала спасения. Она наслаждалась этим мрачным, уютным пленом.
Дед угасал тихо. Он перестал узнавать Ясю, часто принимая её за свою жену Любовь.
— Любовь, ты почему в черном? — хрипел он, хватая её за пальцы. — Похороны, что ли? Кто умер? Володька? Нет, Володька на смене... он придет...
Яся гладила его по иссохшей руке, сглатывая слезы.
— Всё хорошо, Витенька. Спи. Все дома.
Петр, наблюдая за этим из дверного проема, чувствовал, как внутри него растет какая-то новая, пугающая пустота. Он понимал: когда дед уйдет, у Яси не останется никого из прошлого. Никого, кто мог бы напомнить ей, какой она была до того, как в её жизнь вошел он со своим ТТ и миром «Гелендвагенов».
— Нам нужно будет сделать ему лучшие похороны в истории этого города, — сказал Петр однажды вечером, когда они сидели на кухне. — Я сам всё проконтролирует. Никто не посмеет подойти близко.
— Похороны — это то, что мы умеем лучше всего, Петр, — ответила Яся, и в её голосе снова прорезалась та самая «сталь».