Глава 11.
Август 1995-го выдался в Москве удушающим. Раскаленный асфальт пах битумом, а воздух в кафе «Лира» на Пушкинской едва шевелился, несмотря на работающие на полную мощность вентиляторы. Город замер в ожидании грозы, которая всё никак не проливалась.
Яся сидела у окна, помешивая ложечкой ледяной кофе. На ней было тонкое шелковое платье цвета ночного неба, а на губах — та самая «Кровавая вишня». Цвет оказался пророческим: он делал её лицо почти прозрачным, а взгляд — пугающе глубоким.
Диана ворвалась в кафе как тропический циклон. На ней был яркий сарафан, огромные солнечные очки и ослепительная улыбка, которая, впрочем, немного померкла, когда она внимательно посмотрела на подругу.
— Яська, ты совсем превратилась в королеву нуара, — Диана грациозно опустилась на стул, бросая на стол сумочку от Gucci — явно свежий трофей. — Август на дворе, люди в Крым едут, на солнце жарятся, а ты как будто из склепа только что вышла. Но помада... боже, я была права. Она делает тебя опасной.
— Опасность сейчас в моде, Ди, — Яся едва заметно улыбнулась. — Как твой американец? Джон, кажется?
— Стивен, — поправила Диана, мечтательно прикрыв глаза. — Он зовет меня в Чикаго, Ясь. Виза почти в кармане. Говорит, что там у него дом с лужайкой и жизнь, в которой никто не стреляет по ночам под окнами. Он хочет, чтобы я уехала с ним уже в сентябре.
Диана подалась вперед, накрыв ладонь Яси своей.
— Поехали со мной? Стивен поможет. С твоими мозгами и языками ты там через полгода будешь в каком-нибудь издательстве сидеть, а не... — она запнулась, обведя взглядом зал, — не вот это всё.
Яся медленно отвела руку.
— Чикаго звучит красиво. Но в Чикаго у меня нет «Райского сада». И там нет людей, за которых я в ответе.
— «Людей»? — Диана хитро прищурилась, в её глазах вспыхнул знакомый азарт. — Ты имеешь в виду одного конкретного человека с очень тяжелым взглядом и очень быстрой «бэхой»? Ну же, Яська, не томи. Весь город обсуждает ваш «союз». Говорят, ты теперь — мозг всей карасевской империи. Что у вас там на самом деле?
Яся посмотрела в окно, где по улице проносились иномарки.
— У нас... рабочие отношения, Диана. Петр обеспечивает безопасность, я обеспечиваю информацию. Мы вытеснили «Центральных» с трех кладбищ. Лис теперь платит нам долю с каждого заказа. Мы навели порядок.
— «Порядок»? Ясь, ты себя слышишь? Ты говоришь как персонаж из фильма про мафию! — Диана всплеснула руками. — Я про чувства спрашиваю. Он же на тебя смотрит так, будто ты — единственная чистая вещь в его грязной жизни. И ты... ты ведь изменилась. Ты раньше Бодлера цитировала, а теперь в твоих глазах я вижу только калибры и схемы откатов. Он тебя обижает?
Вопрос был глуп, но девушка хотела докопаться до правды. Яся вздрогнула от его прямоты. В памяти всплыл вчерашний вечер: офис, запах грозы, Петр, сидящий на её столе и молча наблюдающий, как она заносит данные в «Реестр невозврата». Он не касался её, но воздух между ними буквально вибрировал.
— Он не обижает меня, Диана, — тихо ответила Яся. — Он меня бережет. Иногда мне кажется, что я для него — что-то вроде иконы в бронированном окладе. Он боится сломать то, что во мне осталось от прежней Яси. Но при этом... он единственный, кто понимает мою тишину.
— Это любовь, подруга, —
вздохнула Диана, доставая сигарету. — Страшная, неправильная, девяносто пятого года выпуска. Но любовь. Ты уверена, что хочешь этого? Когда он упадет — а в этом бизнесе все падают, Ясь, — ты упадешь вместе с ним.
— Я уже упала, — Яся открыла сумку, в которой рядом с флаконом Poison (подарком Дианы) всё так же лежал ПСМ. — Когда отец умер, я коснулась дна. Петр просто помог мне построить на этом дне крепость.
Диана долго смотрела на подругу, и в её глазах отразилась печаль. Она поняла, что Чикаго, лужайки и «безопасная жизнь» для Яси теперь — пустые звуки.
— Я улетаю через две недели, — сказала Диана, вставая. — Придешь проводить? Или «дела фирмы» не отпустят?
— Я приду, Ди. Обещаю.
Когда Диана ушла, Яся еще долго сидела одна. К кафе подъехал черный «Гелендваген». Петр не вышел — он просто мигнул фарами. Это был знак. Пора возвращаться в «Райский сад».
Яся расплатилась, поправила вуаль, которая теперь была частью её ежедневного образа, и вышла в пекло московского августа.