Глава 5.
Ночь за пределами офиса была сырой и пахла жженой резиной. Яся сидела на пассажирском сиденье старой отцовской «Волги», глядя, как дворники лениво размазывают по стеклу серую взвесь. В голове, словно заевшая пленка, прокручивался финал разговора с Петром.
«Наследство — это всегда долги».
Она поморщилась, чувствуя, как к горлу подкатывает липкое чувство стыда. Зачем она это сказала? Это прозвучало так фальшиво, так... по-филфаковски. Словно она пыталась прочитать ему лекцию на обломках его жизни. Она видела, как он на мгновение замер — не от её мудрости, а от того, насколько холодным и неуместным был этот её «красивый» афоризм.
«Дура, — подумала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Хотела быть стальной, а вышла просто высокомерной девчонкой с книжкой под мышкой».
— Ясь, ты чего? — Владимир переключил передачу, мельком взглянув на дочь. Под глазами у него залегли глубокие тени, кожа казалась серой в свете приборной панели.
— Ничего, пап. Просто... переборщила с образом сегодня.
— С образом нельзя перебарщивать, — глухо отозвался он. — В нашем деле образ — это единственное, что держит дистанцию. Если они увидят, что ты — просто Яся, они тебя сожрут. Но и в бронзу закатываться рано. Живым бронза не идет.
Они приехали на место через двадцать минут. Ночной вызов был «грязным». У черного входа в ресторан стояли две патрульные машины с выключенными мигалками. Опер, старый знакомый Владимира, нервно курил, прячась от ветра за углом.
— Володь, хорошо, что приехал, — опер сплюнул. — Тут «заказной». Чисто сработали, в голову. Но пацаны из группировки уже на подлете, хотят забрать тело до экспертизы. Нам геморрой не нужен, забирай его быстро. Оформим как «найден без признаков».
Владимир кивнул, привычно и быстро оценивая обстановку. Он не просто смотрел на труп — он видел то, что опер просмотрел: положение гильз, странный угол излома руки. Он видел реальность, которую все хотели поскорее засыпать землей.
Яся вышла из машины с рулеткой и блокнотом. Её движения были четкими, но пальцы слегка подрагивали. На асфальте лежал мужчина в дорогом сером костюме. Дождь уже начал смывать кровь в решетку ливневки.
Яся присела рядом, чтобы замерить рост. В какой-то момент её взгляд упал на руку убитого — на среднем пальце была такая же мозоль от ручки, как у неё самой. Может быть, он тоже что-то писал? Может, тоже любил точность?
— Ясь, не зависай, — негромко прикрикнул Владимир. — Замеряй и грузим.
Она приложила ленту. 182 сантиметра. Стандарт. И тут она снова совершила «сбой».
Вместо того чтобы сухо записать цифру, она вдруг поправила убитому воротник рубашки, который задрался при падении. Это был жест не профессионала, а сестры или дочери. Чисто человеческий порыв, абсолютно лишний здесь, на холодном бетоне.
Владимир перехватил её руку. Жестко.
— Не привыкай к ним, — прошипел он ей на ухо. — Они для тебя — не люди. Они — работа. Поправишь в цеху, когда будешь наводить марафет. Здесь — только цифры.
Яся выпрямилась, чувствуя, как краска заливает лицо. Ей было стыдно перед отцом за свою слабость и стыдно перед самой собой за ту фразу, которую она бросила Петру.
Вдалеке взвизгнули тормоза. Свет мощных фар разрезал туман.
— Всё, грузим! — скомандовал Владимир.
Когда они уже закрывали заднюю дверь «Волги», Яся обернулась. Она увидела, как из первой машины выскочили люди. В свете фар их тени казались огромными и уродливыми.
«Мы с тобой в одной яме, Яся», — вспомнила она слова Петра.
И теперь, в три часа ночи в вонючем дворе гостиницы, она впервые поняла, что он имел в виду. Яма — это не могила. Яма — это когда ты больше не можешь отличить живое сочувствие от профессиональной этики.
Квартира Стекловых в четыре утра казалась страшнее, чем обычно. Она напоминала зал ожидания на вокзале: тусклый свет, тяжелые тени и застоявшийся запах лекарств, который не могли перебить даже отцовские сигареты.
Владимир, не снимая куртки, прошел в комнату деда.
Слышно было, как он тяжело кряхтит, перекладывая Виктора Николаевича. Старик был тяжелым, неподвижным. Ярослава мимовольно сравнивала его с гранитной плитой, которую они ворочали днем. Но в его дыхании еще просачивалась бессмысленная жизнь.
— Яся, пеленки неси, — глухо позвал отец.
Яся на автомате достала из шкафа чистую ткань. Уход за дедом был их ночным ритуалом, лишенным всякой брезгливости, — только сухая механика движений.
Она придерживала голову деда, пока отец менял белье. Виктор Николаевич смотрел в потолок пустыми глазами, в которых иногда вспыхивало узнавание, но тут же гасло, оставляя лишь муть.
Когда всё было кончено, они осели на кухне. Владимир сразу щелкнул зажигалкой. Огонек выхватил его подрагивающие пальцы и глубокие морщины у рта.
— Зря я ему это сказала, пап, — вдруг произнесла Яся, глядя на чайник.
— Кому? — Владимир глубоко затянулся, выпуская дым в сторону окна.
— Петру. Про наследство и долги. Прозвучало... как в дешевом романе. Глупо. Он же не дурак, он всё это и сам чувствует. А я вылезла со своими поучениями.
Владимир долго молчал, стряхивая пепел в щербатое блюдце.
— Ошибаться в словах не страшно, Ясь. Страшно начать верить, что ты всегда права. Мать твоя... Маша... она тоже всегда боялась сказать лишнее. А в итоге просто молчала годами.
Яся подняла глаза. О матери в этом доме говорили редко. Воспоминания о ней витали в воздухе. Стеклов часто замечал в дочери черты покойной жены, а Ярослава мимоходом вспоминала, как мама забирала её из садика. Но они никогда не говорили о ней.
— Она бы меня сейчас возненавидела, да? — тихо спросила Яся. — За то, что я трупаков меряю, а не ушла в аспирантуру?
— Она бы тебя не возненавидела, — Владимир посмотрел на дочь с какой-то щемящей, несвойственной ему нежностью. — Она бы просто плакала. Каждый вечер. А потом бы привыкла. В этой стране все привыкают. Но она всегда хотела, чтобы ты пахла духами, а не сосной.
Он замолчал, глядя на свои руки — руки бывшего мента и нынешнего могильщика.
— Я ведь тогда ушел из органов, когда она заболела. Думал, в ритуале спокойнее будет. Денег больше, ответственности меньше. А вышло, что я просто сменил одну очередь на другую. Устал я, Яська. Внутри — как пустой гроб: обивка есть, а содержания никакого.
— Не говори так, — Яся коснулась его руки. Она почувствовала, что отец пугает её этим признанием. Его «сталь» начала крошиться, и это было опаснее любого бандитского наезда.
На следующий день «Райский сад» взорвался присутствием Дианы. Она влетела в офис, когда Яся пыталась сосредоточиться на заказе для «Космоса», убитого вчера ночью. На Диане было ярко-салатовое пальто и берет, а из сумочки торчала кассета с новым альбомом Ace of Base.
— Всё, Стеклова! Баста! — Диана хлопнула ладонью по столу, едва не опрокинув баночку с клеем. — Ты пережила похороны века! Твой Петя-Карась не пристрелил тебя у могилы. Ты заслужила порцию нормальной, тупой, блестящей жизни.
Яся потерла виски.
— Ди, у меня ночной вызов был...
— Плевать на вызов! Посмотри на свои ногти — они же прозрачные! Мы сейчас идем в «Шик» на Тверской, а потом — пить кофе в «Лиру». И никаких разговоров о мертвых. Ни-ка-ких.
Диана буквально вытащила Ясю из-за стола. На улице весеннее солнце, наглое и холодное, ударило в глаза. Пока они шли к метро, Диана без умолку трещала о том, что американец оказался «скучным жмотом», но зато у него есть друг из Канады, который хочет открыть в Москве сеть прачечных.
— Представляешь, Ясь? Стирать белье! Это же так чисто! Никакой крови, никаких разборок. Просто порошок «Тайд» и пузырьки. Нам надо туда вписаться.
Яся слушала её щебет и чувствовала, как внутри понемногу отпускает. Диана была её антидотом. С ней можно было не быть «железной Стекловой», не думать о Бодлере и не мучиться из-за слов, сказанных Петру.
— Знаешь, Ди, — Яся вдруг улыбнулась, — а я, кажется, действительно зря вчера Пете про долги задвинула. Надо было просто сказать «сочувствую».
— Ой, да забудь ты про него! — Диана потянула её за руку к яркому витринному стеклу. — Смотри, какая помада! Цвет «Кровавая вишня». Тебе идеально подойдет под твой винный атлас в цеху. Шучу! Не бей меня!
Яся рассмеялась. В этот момент, под ярким солнцем, рядом с шумной подругой, мир казался почти нормальным. Она не знала, что это последние часы её спокойствия. Что Владимир уже принял звонок, который станет для него последним, и что «Райский сад» скоро действительно станет только её садом.
Но сейчас она просто выбирала помаду. Живая. Настоящая. На мгновение — не бронзовая.