Глава 2.
Утро было однотонным. Словно еще не придумали цветное кино, люди ходили серыми, угрюмыми.
Ваганьковское кладбище тонуло в густом кисельном тумане, из которого, словно призраки, проступали верхушки черных гранитных обелисков и ветви голых берез.
Ярослава вышла из машины, поправляя на плече тяжелую кожаную сумку. На ней было длинное пальто графитового цвета и темные очки — не ради стиля, а чтобы скрыть усталость после бессонной ночи. В руках она держала папку с документами и «взнос» в пухлом конверте.
Директорская контора кладбища располагалась в приземистом кирпичном здании, которое насквозь пропиталось запахом дешевого чая и сырости. За столом сидел Пал Палыч — человек с лицом, напоминающим пожеванный башмак, и глазами, в которых застыла вечная калькуляция.
— Ясенька, радость моя, — прохрипел он, не вынимая изо рта догорающую «Приму». — Владимир Викторович сам не заглянул? Здоровья ему.
— Отец занят подготовкой. Вы же знаете, заказ серьезный, — Яся села на край жесткого стула, положив папку на стол. — Нам нужен участок на центральной аллее. Пятый сектор, рядом с церковью.
Пал Палыч картинно вздохнул, пуская облако едкого дыма в потолок.
— Пятый сектор... Яся, ты же умная девочка. Там места «забронированы» на три пятилетки вперед. Там такие люди лежат — памятники в полный рост. А твой Карась... ну, он же сейчас в немилости у города, сама понимаешь. Рискованно это.
Ярослава медленно сняла очки. Её глаза, холодные и прозрачные, впились в директора.
— Рискованно — это когда у входа на ваше кладбище дежурят люди в кожаных куртках, а вы не знаете, на чьей они стороне. У Карася, может, и нет больше будущего, но у его друзей — очень даже есть. А мой отец помнит, Пал Палыч, как вы этот участок в восемьдесят девятом за ящик коньяка и списание уголовки получили.
Директор поперхнулся дымом. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. В кабинет, едва не сорвав петли, влетел Петр. Он был в той же куртке, небритый и злой.
— Ну что здесь?! — рявкнул он, игнорируя Ясю. — Где место? Почему мне сказали, что возникли проблемы? Слышь, дед, ты знаешь, кого хороним?
Пал Палыч вжался в кресло, а Яся медленно встала, преграждая Петру путь.
— Петр, выйдите. Я всё решу.
— Нихера ты не решишь своими бумажками! — Петр ударил кулаком по дверному косяку. — С ними надо на их языке! Слышь, ты, если через час ямы не будет на лучшем месте — я тебе этот кабинет в склеп превращу!
Яся сделала шаг к нему. Она была на голову ниже, но в этот момент казалась выше всех присутствующих.
— Успокойся, — её голос хлестнул по нервам Петра, как ледяная вода. — Ты сейчас делаешь ровно то, чего от тебя ждут. Ты лаешь. А здесь нужно молчать и платить. Твой отец учил тебя быть «быком» или человеком?
Петр замер, тяжело дыша. В его глазах металась дикая, неуправляемая боль.
— Они его... они его в дальний угол хотят, к самоубийцам...
— Никто никого никуда не хочет, пока я здесь, — отрезала Яся. Она повернулась к директору, который уже начал судорожно искать валидол. — Пал Палыч, конверт в папке. Там ровно столько, сколько стоит ваша лояльность и тишина. Пятый сектор. К десяти утра завтрашнего дня яма должна быть готова. И чтобы никакой грязи вокруг — застелите всё лапником.
Директор дрожащей рукой потянул папку к себе.
— Хорошо, Яся... Хорошо. Сделаем по высшему разряду. Для Владимира Викторовича — всегда пожалуйста.
Ярослава взяла Петра за локоть и буквально вывела его на улицу, в холодный
кладбищенский туман.
Возле машины он вырвался, прислонился спиной к капоту и закрыл лицо руками.
— Зачем ты приехал? — тихо спросила она, закуривая тонкую сигарету.
— Не могу я дела решать... Пока отца не... — замялся Карасев, — пристрою.
Яся выдохнула дым, глядя на бесконечные ряды крестов.
— У Блока есть строчки: «Всё ли спокойно в народе? Нет. Император убит...». Твой император убит, Петр. И теперь ты — единственное, что отделяет его имя от забвения. Но если ты будешь так орать на кладбищенских, они закопают тебя раньше, чем ты успеешь поставить памятник.
Петр поднял на неё глаза. В них сквозь ярость проступило странное, почти детское удивление.
— Ты странная, Стеклова. Ты вообще живая?
Яся горько усмехнулась, чувствуя, как внутри снова что-то предательски дрогнуло от его прямолинейности.
— В этом городе, Петр, «живой» — это слишком растяжимое понятие. Езжай в офис, отец ждет фото. И попытайся хотя бы раз за сегодня просто промолчать.
Она села в машину, оставив его одного среди тумана и памятников. Она знала, что этот парень — ходячая катастрофа. Но также она знала, что теперь её «Райский сад» навсегда связан с его «Адом».