Глава 1.
За тяжелой стальной дверью, обитой изнутри звукоизоляционным поролоном, звуки внешнего мира затихали. Где-то там, в «общем» цеху, гремели циркулярные пилы, матерились работяги, сбивая дешевые сосновые ящики для пенсионеров под молодой голос Апиной из кассетника. Там был конвейер.
Здесь же, в «первом цеху», царила стерильная, почти хирургическая тишина, нарушаемая только гулом вытяжки. Владимир никогда не пускал сюда наемных рабочих, если заказ пах порохом и большими деньгами. Он всё делал сам: от первичной обработки до финальной лакировки. Это был вопрос не только престижа, но и выживания. Лишние свидетели в этом бизнесе долго не жили, а Стеклов, как бывший мент, ценил тишину превыше всего. Ярослава вошла в этот зал как в личный кабинет. Для неё это место было продолжением дома.
Владимир Стеклов стоял у центрального стола, заваленного инструментами. На нем был прорезиненный фартук поверх милицейской куртки. Увидев Петра, он не отложил в сторону скальпель, лишь кивнул, как старому знакомому.
— Заходи, Петь. Не стой в дверях, здесь сквозняки, — голос отца звучал буднично, как у плотника, обсуждающего чертеж табурета. — Яся, принеси атлас. Покажем заказчику цвет «Золотого триумфа» при нормальном свете.
Петр сделал шаг и замер. На столе, накрытый простыней по пояс, лежал Карась. Без своего авторитета, без грозного взгляда и кожаной куртки. Просто бледная оболочка человека, который еще вчера держал в страхе половину рынка. Его лицо, мастерски восстановленное Владимиром, казалось восковым и чужим.
— Пап... — выдохнул Петр. Его голос, только что гремевший в офисе, надломился. Он потянулся рукой к плечу отца, но замер в паре сантиметров. Тело выглядело слишком холодным, слишком «неживым».
Ярослава подошла сбоку, неся в руках рулон тяжелого, переливающегося шелка. Она встала рядом с Петром — так близко, что он почувствовал запах её волос, в который странным образом вплелся аромат старых книг.
— Смотрите на контрасте, Петр, — сухо произнесла она, разворачивая ткань возле плеча покойного. — Золото подчеркнет статус, но сделает кожу серой. Я бы советовала темно-бордовый, «винный». Он создаст иллюзию жизни. А вашему отцу всегда шло благородство, верно?
Петр резко повернулся к ней. В его глазах стояли слезы, которые он отчаянно пытался превратить в ярость.
— Какая к черту «иллюзия жизни»?! Его убили! В спину, как крысу! А ты мне тут тряпки подбираешь?
Яся не отвела взгляда. Она смотрела прямо в его зрачки, в которых отражались холодные лампы цеха.
— В спину или в грудь — для вечности разницы нет, — отчеканила она. — Сейчас ваша задача не мстить, а достойно упаковать человека. Если вы сорветесь сейчас, на похоронах от вас останется только тень. А вашим врагам нужно видеть силу. Сила — это умение выбирать цвет гроба, когда внутри лежит твой мир.
Владимир Стеклов одобрительно хмыкнул, не отрываясь от работы.
— Дочь правду говорит, Петь. Смерть — это тоже театр. И декорации здесь решают всё. Хочешь, чтобы его запомнили королем? Значит, слушай, что говорит Ярослава. Она на этом собаку съела... и Шекспира в придачу.
Петр сглотнул. Ярость внутри него наткнулась на эту непробиваемую стену из профессионального цинизма и неожиданной, почти пугающей мудрости. Он снова посмотрел на Ясю. Она стояла ровно, держа рулон ткани как скипетр.
— Винный, — хрипло выдавил он. — Давай свой винный.
— Разумный выбор, — кивнула Яся. Она на секунду задержала взгляд на его дрожащей руке и добавила тише, почти только для него: — Что сделано, того не воротить. Не тратьте силы на то, что уже в прошлом.
Сосредоточьтесь на том, как вы выйдете из этого здания.
Она развернулась и пошла к выходу из цеха, оставив Петра один на один с телом отца и запахом опилок. Он смотрел ей в спину и понимал, что эта девчонка пугает его больше, чем все стволы, направленные на него сегодня утром. Она была хозяйкой этого «Райского сада», и в этом саду он чувствовал себя лишь очередным временным гостем.
На кухне пахло жареной картошкой и крепким чаем — обычные, живые запахи, которые в этом доме работали как дезинфекция после формалина. Старый холодильник «ЗиЛ» надрывно гудел в углу, а на стене тикали часы с кукушкой, которую отец давно отключил, чтобы не пугала еще маленькую Ясю.
Владимир сидел в майке-алкоголичке. Его мощные плечи, привыкшие к весу мундира, а теперь — к весу дубовых крышек, тяжело опустились. Он медленно чистил луковицу, а Яся заваривала чай, глядя в окно на серые коробки многоэтажек.
— Дед спит? — не оборачиваясь, спросила она.
— Уснул. Опять спрашивал, почему Витька из школы не пришел. Забывает, что Витька уже десять лет как на Новодевичьем, — Владимир вздохнул и бросил лук на сковородку. Масло зашипело. — Что думаешь про пацана? Про Петьку?
Яся села напротив, обхватив ладонями горячую кружку. В свете тусклой лампы под оранжевым абажуром она выглядела младше своих лет, но взгляд оставался всё тем же — отстраненным.
— Он слишком шумный, пап. Такие долго не живут. В нем много огня, но совсем нет вектора. Он пытается казаться опасным, потому что ему страшно.
— Ему есть чего бояться, — Владимир посмотрел на дочь. — Смерть отца в этом мире — это как сигнал для стервятников. Завтра начнется дележка рынка. А Петька... пока слаб тут. У Михалыча шестерил, как отец, но выше не прыгал. Пока он просто сын Карася.
— Ты поэтому не дал ему скидку? — Яся едва заметно улыбнулась уголками губ.
— Я не дал ему скидку, чтобы он привыкал платить по счетам. В этом городе бесплатно только в канаве лежат, — отец замолчал, помешивая картошку. — Ты сегодня хорошо держалась. Про «иллюзию жизни» — это ты сильно задвинула. Из Бодлера что ли?
— Из опыта, пап. Какая разница, Бодлер это или «Райский сад». Мы все продаем одну и ту же обертку.
Владимир долго смотрел на неё, и в его глазах на мгновение промелькнула тень сожаления.
— Знаешь, Ясь... Я иногда думаю, что зря я тебя сюда вытащил. Тебе бы в аспирантуре сидеть, стихи анализировать, а не габариты жмуриков замерять.
— В аспирантуре сейчас платят столько, что хватит только на венок из самого дешевого полиэстера, — отрезала Яся. — Ты сам учил меня: реальность — это то, что можно потрогать. А смерть — это единственное, что в этой стране еще реально.
Из дальней комнаты донесся кашель, а затем старческий, дребезжащий голос:
— Володька! Запри дверь на все засовы! Опергруппа выехала!
Отец и дочь переглянулись. Это был дед. Виктор Николаевич снова «ловил» своих призраков из ОБХСС восьмидесятых.
— Иди проверь его, — тихо
сказал Владимир. — А я накрою. Завтра тяжелый день. Кладбищенские будут зубы показывать.
Яся встала, поправила каштановые волосы. Проходя мимо отца, она коснулась его плеча — быстро, почти незаметно. Это был их единственный доступный жест нежности.
«И вы, красавица, и вы станете такой же гнилью...» — пронеслось в голове, когда она входила в темный коридор к деду. Она знала, что Бодлер был прав, но пока у неё были эти стены, этот запах жареной картошки и эта ледяная сталь внутри, она была готова спорить с самой вечностью.