Пролог.
«И вы, красавица, и вы станете такой же гнилью, как эта падаль...»
1995 год стал пиком бандитского беспредела на постсоветском пространстве. В Москве, весна больше не пахла подснежниками. Воздух наполнился запахом талого снега, смешанным с кровью, и приторно-сладким ароматом дешевой хвои, который круглосуточно сочился из цеха обивки. В офисе «Райского сада» всегда стоял полумрак — отец считал, что яркий свет мешает клиентам расставаться с деньгами, а Ярославе он мешал читать.
Стеклова перевернула страницу «Цветов зла» Бодлера, изящным жестом поправив воротник черной водолазки. Ей было двадцать три, у неё был свежий диплом филфака и стальные нервы, закаленные в доме, где покойники бывали чаще, чем живые гости.
— Яся, — дверь скрипнула, впуская в комнату облако табачного дыма и холод. Владимир Стеклов выглядел как человек, который только что закончил тяжелую смену в аду, но сохранил при этом идеальную выправку подполковника милиции. — Свежий. Карась. Слышала про такого?
— Это тот, который срок мотал у тебя несколько раз? — Яся даже не подняла глаз от книги. — Судьба вас сводит, — ухмыльнулась она.
— Судьба свела его в могилу. — Владимир бросил на стол связку ключей. — Огнестрел. Лицо целое, но работы много. Скоро придет его сын, Петька. Парень на взводе, так что убери свои буквы подальше и включи «сочувствующего профессионала». Только без скидок. За отца он вывернет карманы до подкладки.
Яся закрыла книгу, заложив страницу рекламным буклетом «Гробы VIP: импортный лак». Она знала эту игру. Люди в девяностых платили не за дерево и атлас, они платили за возможность не чувствовать вину перед теми, кого не успели долюбить при жизни.
Дверь в офис не просто открылась — её впечатали в стену.
В комнату ворвался Петр. От него веяло адреналином, кожей и какой-то дикой, первобытной яростью. Он выглядел как оживший кошмар из криминальной хроники: челюсти сжаты, глаза горят лихорадочным блеском.
— Где хозяин? — выплюнул он, нависая над столом Ярославы. — Мне сказали, тут всё делают по-красоте.
Ярослава медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было ни тени страха, только ледяное, почти научное любопытство. Она замерила его взглядом — так, как замеряют габариты для заказа, — и это заставило Петра на секунду запнуться.
— Хозяин занят вашим отцом, Петр, — её голос прозвучал как удар скальпеля по стеклу: чисто и холодно. — А я здесь для того, чтобы ваша «красота» не превратилась в безвкусицу. Садитесь. Если вы хотите, чтобы город запомнил эти похороны, нам нужно обсудить детали. И уберите руки со стола — лак слишком нежен.
Петр замер. В этом душном офисе, среди синтетических роз и запаха смерти, он впервые встретил что-то более холодное и твердое, чем дуло пистолета, к которому он привык. Внутри у Яси на долю секунды что-то дрогнуло — живое, горячее, — но она привычно заковала это чувство в сталь.
— Сколько? — хрипло спросил он, опускаясь на стул.
— Зависит от того, насколько сильно вы хотите откупиться от совести, — ответила Яся, открывая тетрадь в кожаном переплете. — Начнем с обивки. У нас есть «Райская полночь» и «Золотой триумф».
Петр смотрел на её тонкие пальцы, которые уверенно перелистывали страницы с образцами шелка. Он пришел сюда, чтобы крушить и требовать, но эта девчонка с холодным взглядом обезоружила его своей будничностью. Смерть его отца для неё была лишь «объемом работ».
— Выбирай самое дорогое, — хрипло бросил Петр, стараясь вернуть себе голос. — Мне плевать на названия. Главное, чтоб... чтоб не стыдно было.
Ярослава сделала пометку в тетради. Она не смотрела на него, но кожей чувствовала его лихорадочный жар. Он был слишком «живым» для этого места. В её мире всё было статичным, застывшим в лаке и граните, а Петр был как оголенный провод в луже.
— «Золотой триумф», — сухо констатировала она. — Итальянская фурнитура, двойная крышка. Добавим живой хвои, чтобы перебить запах... — она на секунду запнулась, — пластика.
Она поднялась, и подол её длинного черного платья коснулся ножки стола.
— Пойдемте в цех, Петр. Нужно подтвердить выбор на месте. Отец не любит, когда заказы переделывают после того, как вбит первый гвоздь.
Когда они вышли в коридор, где эхо шагов отдавалось от бетонных стен, Яся мельком увидела его профиль. Петр сжал кулаки так, что побелели костяшки. Такая яростная попытка доказать миру свою значимость перед лицом абсолютного ничто.
«Райский сад», — пронеслось в голове Яси горькой строчкой из ненаписанного стиха. — «Мои соболезнования, да будет траур».
Начинаем новый путь? Жду отзывов))