11.2
Мы с Ирой долго и по‑настоящему душевно поговорили. Без спешки, с вином, смехом и паузами, когда слова уже не нужны. В итоге она осталась ночевать у нас.
Утром я проснулась раньше обычного — от каких‑то голосов. Не резких, но достаточно отчётливых, чтобы вырвать меня из сна. Я нащупала телефон: восемь утра. Воскресенье. Мой единственный выходной. Иры рядом не было.
Я нахмурилась, встала с кровати и первым делом пошла в комнату Оливии. Пусто. Кроватка аккуратно заправлена, игрушки на месте. Сердце неприятно ёкнуло.
Я быстро спустилась вниз… и замерла.
Возле стола стоял Гриша. В его руках была Оливия — сонная, прижавшаяся к нему щекой. Рядом стояла мама. Они что‑то негромко обсуждали, почти по‑домашнему, как будто так было всегда.
Я машинально поправила волосы, пригладила футболку и сделала шаг вперёд.
— О, доброе утро, Оль, — сказала мама, заметив меня.
— И тебе… то есть вам… доброе, — ответила я и невольно посмотрела на Гришу. Наши взгляды встретились на секунду, и мне стало странно тепло и тревожно одновременно.
Я перевела взгляд с него на маму и обратно, не скрывая растерянности:
— А что здесь происходит?
Мама чуть улыбнулась, словно всё уже решила:
— Думаю, я оставлю вас наедине.
Она аккуратно забрала Оливию у Гриши. Я успела наклониться и поцеловать дочку в щёчку — тёплую, родную. Мама ушла, оставив нас вдвоём.
Гриша вдруг молча развернулся и куда‑то ушёл. Я проводила его взглядом, не понимая, что он задумал, и уже хотела что‑то сказать, как он вернулся. В руках — огромный букет белых роз. Настолько большой, что он едва помещался у него в объятиях.
Я невольно удивлённо выдохнула и прикрыла рот рукой.
— Это тебе, — тихо сказал он, подходя ближе и протягивая букет.
Я взяла розы, чувствуя, как от них пахнет утром и чем‑то слишком чистым для всего того, что между нами было.
— Спасибо… — неловко произнесла я, опустив взгляд.
Он смотрел прямо на меня, без привычной бравады, серьёзно:
— Пока ты не простишь меня, я буду приносить розы каждый день.
Я ухмыльнулась, подняла на него глаза и чуть качнула головой:
— Тогда тебе придётся принести все розы мира, Гриша.
Он даже не улыбнулся — лишь кивнул, как будто это было решено ещё до моего ответа:
— Тогда я принесу все розы мира, Оля. Ты же знаешь, я сделаю это.
Я улыбнулась и сказала:
— Харош.
Он ухмыльнулся, эта привычная искорка в глазах, и я почувствовала, как сердце забилось быстрее.
— Мне нужно тебе кое‑что сказать, — тихо добавила я.
Он удивился:
— Что же?
Я встала на носочки, он наклонился ко мне, и я прошептала ему прямо на ухо:
— Я давно простила тебя… просто мне нравилось, как ты добивался меня.
Он ухмыльнулся, чуть прищурив глаза, и тихо сказал:
— Я знал, что ты не устоишь перед таким мужчиной, как я.
Я рассмеялась, качнув головой:
— Я держалась как могла.
Мы замолчали и просто смотрели друг на друга. Долго. Слишком долго для людей, у которых за плечами столько боли, ошибок и недосказанности. В его взгляде было столько тепла и нежности, что у меня внутри всё сжималось. Будто он видел меня настоящую — уставшую, сильную, всё ещё любящую. И я видела его таким же: без масок, без бравады, живым.
Он медленно приблизился, осторожно, словно боялся спугнуть момент. Я почувствовала его дыхание, сердце забилось быстрее, и в следующую секунду он почти коснулся моих губ…
— Оль, тут…
Мы резко отстранились друг от друга. Гриша сделал пару шагов назад, а я обернулась. В дверном проеме стояла ира с телефоном в руках и смотрела на нас глазами по 5 копеек. Я нервно выдохнула и выпалила:
— Ира, я тебя убью!
— Извините, всё‑всё, ухожу! — поспешно сказала она.
Я усмехнулась и, глядя ему прямо в глаза, сказала с притворной жалостью:
— Ну всё, тебе не повезло.
Гриша прищурился, явно не понимая, шучу я или нет, а потом рассмеялся:
— Это ещё почему?
— Потому что со мной сложно, — пожала я плечами, но улыбка выдала меня с головой.
Он посмотрел так тепло, что сразу стало ясно — ему как раз это «не повезло» нравится.
Мы ещё немного перекинулись фразами, легко, без напряжения, будто знали друг друга сто лет. И вдруг он сказал, уже увереннее, словно принял решение:
— В семь вечера я заеду за тобой. Поедем кое-куда.
Я хмыкнула и с привычным сарказмом ответила:
— Ого, интригующе… страшно даже.
Он удивлённо поднял брови, а я почти сразу добавила, мягко:
— Ладно, я согласна.
Гриша кивнул, довольный, потом спросил:
— Ты рассказала Оливке?
Я покачала головой влево и вправо и сказала:
— Сегодня расскажу.
— Давай, — улыбнулся он.
Гриша уже собирался уходить, будто специально тянул момент, и я не выдержала:
— И всё? Даже не останешься?
Он посмотрел на меня извиняюще, но тепло:
— Я бы с радостью… правда. Но есть проблемы, надо кое-что решить.
Я вздохнула и кивнула:
— Ладно.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой внутри всё мягко сжимается, — и вышел, тихо закрыв за собой дверь.
Я осталась одна, вдохнула запах роз, будто пытаясь запомнить этот момент, и поставила букет в вазу. Кухня сразу наполнилась уютом и чем-то спокойным, почти домашним. В этот момент ко мне вышла мама, посмотрела сначала на цветы, потом на меня — и всё поняла без слов.
— Ну? — спросила я, делая вид, что мне просто интересно. — Что он тебе такого сказал?
Мама улыбнулась, по-доброму, чуть лукаво:
— Он очень тебя любит.
Я кивнула, почти шёпотом:
— Я знаю.
Немного помолчав, я добавила:
— А папа как отреагировал?
Мама усмехнулась:
— Твой папа уже хотел доставать автомат, но я его вовремя переубедила.
Потом мама присела за стол и жестом позвала меня рядом. Она снова посмотрела на розы, потом на меня — внимательно, будто видела чуть глубже, чем я сама.
— Ты уверена в нём? — спросила она спокойно, без давления.
Я немного пожала плечами:
— Я не знаю, как будет дальше… но я хочу попробовать. Он правда изменился, мам. Я это чувствую.
Она кивнула, задумчиво помешивая чай:
— Люди меняются, когда есть ради кого. Главное — чтобы тебе с ним было спокойно, а не больно.
— Мне сейчас спокойно, — ответила я честно. — Страшно чуть-чуть, но спокойно.
Мама улыбнулась и мягко коснулась моей руки:
— Тогда всё правильно. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. С Гришей или без него — неважно.
Я вздохнула, будто отпуская что-то старое:
— Спасибо… мне это было важно услышать.
Я встала, ещё раз посмотрела на цветы и сказала:
— Ладно, я пойду к Оливке. Надо всё ей рассказать, а то она обидится, если узнает последней.
Мама улыбнулась вслед:
— Иди.
— Иду, — ответила я.
Я тихо зашла в комнату Оливии и сразу почувствовала, как внутри всё сжалось. Сердце билось быстрее обычного — пришло время, и от этого было страшно по-настоящему. Оливия сидела на ковре и играла с Адель, что-то увлечённо ей рассказывала своим детским, серьёзным голосом. Когда она заметила меня, её лицо сразу изменилось — она встала и медленно подошла ко мне, протягивая руки.
— Мамааа…
Я улыбнулась, но внутри всё дрожало. Взглядом я попросила Адель выйти. Та сначала закатила глаза, будто всё поняла, потом тихо посмеялась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я присела рядом с Оливией, взяла в руки её любимую игрушку, ту самую, с которой она никогда не расставалась, и глубоко вдохнула.
— Помнишь, я тебе говорила, что папа у тебя космонавт? — начала я тихо. — Что он улетел далеко-далеко и должен был вернуться.
Оливия кивнула, внимательно глядя на меня большими глазами.
— Так вот… он вернулся, — сказала я и на секунду замолчала. — Твой папа…
Я застыла, будто слова застряли где-то внутри.
— Мам, где папа? Кто папа? — спросила она совсем тихо.
Я сглотнула и сказала:
— Твой папа — это Гриша.
Оливия несколько секунд просто смотрела на меня, будто переваривая услышанное. А потом её лицо вдруг озарилось, она резко шагнула ко мне и крепко обняла, уткнувшись лицом мне в шею.
— Я знала, — прошептала она. — Он хороший.
Я прижала её к себе, чувствуя, как глаза наполняются слезами — тёплыми, спокойными.
Без пяти семь. Сердце отбивало это время внутри меня так чётко, будто кто-то специально считал секунды. Гриша должен был приехать с минуты на минуту. Я стояла у зеркала и ловила своё отражение. Белое платье с корсетом идеально подчёркивало талию, короткая юбка мягко раскладывалась в складки, придавая силуэту лёгкость и воздушность. На ушах сверкали серьги с жемчугом, на запястье блестели тонкие часы, а в руках аккуратно лежала сумка из твида с цепочкой. На ногах — белые туфли с тонкими ремешками. Лёгкий аромат ванили окутывал всё вокруг.
Образ был чистым, нежным и вместе с тем утончённым, собранным до последней детали. Я выглядела спокойно, но внутри всё волновалось. Ира уехала часа два назад, мы ещё посидели, посмеялись, поговорили обо всём и ни о чём, договорились, что завтра все вместе пойдём на пляж — погода обещала быть идеальной. И от этой мысли было тепло, по-домашнему.
Я уже была готова и тихо спустилась вниз. В доме было спокойно. Оливка спала, и я на секунду задержалась, прислушалась — её ровное дыхание действовало лучше любых слов. Я улыбнулась сама себе и пошла дальше. На кухне меня заметил папа, окинул взглядом и сразу усмехнулся.
— Красивая, — сказал он. — Смотри, чтоб тебя никто не украл.
— Всё будет хорошо, пап, — ответила я спокойно.
Он кивнул, а потом добавил с хитрой улыбкой:
— Иди уже, тебя жених заждался.
Я усмехнулась, покачала головой и сказала:
— Жених? Пап, он не жених!
Но внутри почему-то стало ещё теплее.