7.2
Мы приехали на студию ровно в двенадцать. Оливия уснула в машине — тихо, глубоко, прижавшись щекой к ремню. Я аккуратно отстегнула её, взяла на руки и старалась даже не дышать лишний раз. Внутри студии было прохладно, пахло светом, косметикой и чем-то металлическим. Пока меня не звали, я села на диван в углу, устроила Оливку у себя на груди — она спала спокойно, доверчиво, её маленькая ладонь сжалась у меня на воротнике.
Съёмка шла шумно. Свет, камеры, кто-то всё время считал секунды, кто-то поправлял платья. Гришу снимали в центре площадки — вокруг него девушки в голубых шёлковых платьях, будто волны. На нём была голубая рубашка, чётко сидящая по плечам, и чёрные брюки. Красиво. Слишком красиво. Но по его лицу я видела — ему там неприятно. Улыбка натянутая, взгляд пустой, движения механические. Он делал свою работу, но душой был явно не здесь.
Я наблюдала за ним, сама того не желая. Как он отводит взгляд от камер, как сжимает челюсть, как раздражённо выдыхает, когда фотограф просит «ещё один кадр».
И тут управляющий хлопнул в ладоши:
— Так, перерыв! Быстро подправляем моделей!
У меня внутри всё сжалось. Твою мать. Это же ко мне. Я посмотрела на Оливию — она спала. Разбудить её значит устроить истерику на всю студию. Я замерла, не зная, что делать.
— Может я помогу?
Я вздрогнула и обернулась.
Гриша стоял совсем близко. В его глазах была нежность. Настоящая. Тихая. Та, которую не сыграешь.
— Ладно… — тихо сказала я, — только аккуратно. Держи вот так, голову поддерживай…
Я осторожно передала ему Оливию. Наши руки слегка соприкоснулись — на секунду, но этого хватило. Я подняла глаза. Он смотрел на меня, будто мир вокруг исчез. В этом взгляде было всё: вина, страх, тепло, любовь, которую он так долго прятал.
Я сглотнула, резко отвернулась и пошла к моделям, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро и слишком громко.
-
Я взял её на руки — и мир будто остановился. Маленькая. Тёплая. Лёгкая, как воздух. Моя дочь. Это ударило не сразу, а волной, от которой перехватило дыхание. Я стоял посреди студии, вокруг шум, камеры, чужие голоса, а у меня в руках — целая жизнь, о которой я не знал и которую чуть не проебал.
Я смотрел на Оливию и думал только одно: я сделаю всё. Вообще всё. Я разнесу этот мир к чёрту, если понадобится, лишь бы она была в безопасности. Лишь бы она никогда не плакала из-за меня. Лишь бы она знала, что у неё есть отец. Настоящий. Не по рассказам и не «космонавт», а живой, рядом, готовый встать между ней и любым дерьмом.
Я медленно покачивал её, почти не двигаясь, боясь разбудить. Она тихо сопела, губы чуть приоткрыты, ресницы длинные — точь-в-точь как у Оли. Сердце сжалось так, что стало больно. Я провёл большим пальцем по её ладошке — она рефлекторно сжала его, и в этот момент у меня внутри что-то окончательно сломалось и одновременно встало на место. Я почувствовал, как защипало нос. Нет, не сейчас. Я же сильный. Даже если это моя дочь. Моя родная дочь.
Потом я поднял взгляд. На Олю.
Она стояла у зеркал, сосредоточенная, собранная, сильная. Такая взрослая. Такая красивая, что у меня внутри всё перевернулось. И такая далёкая. Я смотрел на неё и понимал: вот она, мать моего ребёнка. Женщина, которую я не имел права терять. Женщина, которая вытянула всё это одна — без меня.
Я держал нашу дочь и смотрел на неё — и впервые за много лет был уверен в одном: я больше никуда не уйду. Ни от Оливии. Ни от Оли.
-
Было около четырёх.
Мы наконец закончили, и меня накрыла такая усталость, что хотелось просто сесть на пол и больше не вставать. Всё тело ныло, глаза щипало, мысли путались. Я уже автоматически собирала свои вещи, думая только о душе, тишине и сне перед кафе.
Я развернулась, чтобы позвать Оливию — и замерла. Она была у него на руках. Гриша стоял чуть в стороне, крепко, но очень бережно держа Оливию. Она не спала — наоборот, что-то ему рассказывала, размахивая маленькой рукой, а потом рассмеялась так звонко, что у меня внутри что-то болезненно и тепло сжалось. Оливия держалась за его плечо, будто так и должно быть. А он слегка покачивал её, слушал, наклонив голову, и улыбался — спокойно, по-настоящему.
Я поймала себя на том, что смотрю на них слишком долго. В груди стало тесно. Это была странная смесь усталости, нежности и чего-то, чему я давно не давала названия. Картина выглядела слишком… семейной.
Я подошла ближе.
— Оливка, — тихо сказала я. — Поехали домой, солнышко. Спать пора.
Она тут же прижалась к нему сильнее и, не задумываясь, ответила: — Нет. Я хочу с ним.
Я улыбнулась, но когда подняла глаза на Гришу, улыбка медленно исчезла. Сердце сжалось. Он смотрел на меня снизу вверх — всё ещё держа Оливию — и в этом взгляде было столько надежды, что мне стало трудно дышать.
— Пожалуйста, — сказал он негромко.
И слов больше не понадобилось. Я всё поняла.
Я устало выдохнула. — Ладно… — сказала я наконец. — Но ненадолго. Я прошу тебя.
Он сразу кивнул. — Спасибо. Спасибо тебе.
Я взяла сумку и протянула ему. — Здесь вода, печенье, салфетки… всё, что может понадобиться.
Потом добавила, уже тише: — Только аккуратно, пожалуйста. И привезёшь её домой.
— Как скажешь, — ответил он уверенно.
Я подошла ближе, потянулась и поцеловала Оливию в щёчку.
— Я тогда домой. Оливия, не балуйся, хорошо?
Она рассмеялась, а Гриша улыбнулся — тепло, немного растерянно, но так искренне, что мне пришлось отвернуться раньше, чем чувства выдадут меня.
Я приехала домой ближе к пяти. В семь встреча с Ирой. Дом встретил меня привычным светом и голосами. В коридоре пахло ужином и чем-то тёплым, домашним.
Из комнаты донёсся смех Адель. Она была с папой — сидела у него на коленях, что-то ему показывала, а он делал вид, что ужасно удивлён. Я улыбнулась краем губ.
— Привет, — сказала я.
— О, приехала, — папа кивнул. — Как ты?
— Живая, — усмехнулась я.
Из гостиной вышла мама. Она оглядела меня привычным внимательным взглядом, будто сразу проверяя: целая ли я, не похудела ли ещё больше, не держусь ли на одном упрямстве.
— Привет, — сказала она. — Устала?
— Очень.
Мы помолчали секунду. И я знала — сейчас будет вопрос.
— Я не поняла. А где Оливия? — наконец спросила мама.
Я напряглась. — Мам… только не злись, ладно?
Она сразу насторожилась. — Оля.
Я сглотнула. — Она… с Гришей. Они гуляют.
Мама замерла. — В смысле с Гришей?
— В прямом, — тихо сказала я. — Он с ней.
— Оля, ты вообще понимаешь, что говоришь? — в её голосе появилась жёсткость. — Ты просто так отдала ребёнка?
— Мам, не «просто так», — я устало провела рукой по лицу. — Он был настойчивым. Очень. Он хочет быть рядом с Оливией. Он хочет быть её отцом.
Мама скрестила руки на груди. — Он уже когда-то «хотел», — сказала она холодно. — И где он был?
— Я знаю, — быстро ответила я. — Я всё знаю. Но сегодня… мам, ты бы видела, как она на него смотрела. Как смеялась. Ей было хорошо. Он аккуратный, внимательный. .
— А ты? — перебила мама. — Тебе было хорошо?
Я опустила глаза. — Мне было… сложно. Но я видела не его. Я видела отца рядом с ребёнком.
Мама тяжело вздохнула и села на диван. — Оля, я боюсь за тебя, — сказала она уже тише. — Я боюсь, что ты снова впустишь человека, который может тебя сломать.
Я села рядом. — Мам, я не даю ему второго шанса. Я просто… дала ему возможность быть рядом с дочерью. Ради неё. Не ради себя.
Она посмотрела на меня долго, внимательно. — А если он исчезнет снова?
— Тогда Оливия будет знать, — ответила я честно. — Что он хотя бы пытался. А я… я справлюсь. Я всегда справлялась.
Мама молчала. Потом протянула руку и накрыла мою ладонь своей. — Я не злюсь, — сказала она наконец. — Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.
Я кивнула. — Я тоже.
Мы сидели так несколько секунд, в тишине, пока из комнаты снова не донёсся смех Адель. Жизнь шла дальше. А где-то там, в городе, моя дочь гуляла с человеком, который вдруг снова стал частью нашей истории.
-
Мы приехали на ту самую площадку. Я узнал её сразу — даже спустя годы. Те же качели, та же горка, тот же потрескавшийся асфальт под ногами. Когда-то здесь мы с Олей смеялись, бегали вместе с Адель, спорили, кто выше раскачает качели. Я тогда не знал, как быстро всё может исчезнуть.
Я заглушил двигатель. Оливия уже шевелилась у меня на руках.
— Мы плиехали? — спросила она сонным голосом.
— Приехали, — улыбнулся я. — Хочешь погулять?
— Хочу, — сразу оживилась она. — А покатаешь меня?
Мы вышли из машины. Воздух был тёплый, вечерний, пахло деревьями и чем-то сладким из соседнего двора. Я посадил Оливию на качели, проверил цепочки, слегка подтолкнул.
Я раскачивал её медленно, чтобы не напугать. Она смотрела на меня снизу вверх, очень внимательно.
— А как тебя зовут? — вдруг спросила она.
— Гриша.
— Гриша… — повторила она, пробуя имя на вкус. — А ты кто?
Я замялся на секунду. — Я… человек, который рядом.
Она нахмурилась. — Стланно ты говоришь. А ты мамин друг?
— Можно и так сказать, — тихо ответил я. — Мама тебе когда-нибудь всё расскажет.
Оливия подумала, потом кивнула, будто это её устроило.
Я снова подтолкнул качели.
— А мне мама рассказывала, — начала она вдруг, болтая ножками, — что у меня есть папа. Он космонавт. Он хороший. Просто он далеко.
Я сжал пальцы на цепочке. — Да?
— Угу, — серьёзно сказала она. — Я так хочу его увидеть. Хотя бы один раз.
Я сглотнул и наклонился ближе, чтобы она слышала только меня. — Увидишь. Это точно.
Она широко улыбнулась. — Плавда?
— Правда, — сказал я уверенно, хотя внутри всё дрожало. — Я обещаю.
Качели медленно раскачивались. Оливия смеялась, рассказывала что-то про садик, про печенье, про то, как Адель смешно храпит во сне. А я смотрел на неё и понимал: если ради кого-то и стоило меняться, бороться, оставаться — то ради неё.
Моей дочери.
-
Шесть.
Я уже собираюсь, а Гриша до сих пор не привёз Оливию. Нервно смотрю на часы — сердце стучит где-то в горле. Я стараюсь не накручивать себя, но получается плохо.
На мне бордовый кроп-топ — ткань мягкая, тёплого винного цвета, рукава расклёшены и красиво ложатся, когда я двигаюсь. Чёрные брюки с высокой талией и клёшем делают силуэт строгим и взрослым. Лаковые бордовые туфли — острые, на шпильке, щёлкают по полу. Чёрная сумка на плечо — минимализм, без лишнего. Я смотрю в зеркало и думаю: собралась, как будто всё под контролем. Хотя внутри — хаос.
Я уже тянусь к плойке, чтобы накрутить локоны, когда с улицы раздаётся сигнал. Резкий, знакомый. Я замираю, потом подхожу к окну — внизу стоит его «Мерседес».
Я даже не переобуваюсь — выбегаю. Воздух тёплый, вечерний. За калиткой Гриша уже вышел из машины. На руках у него Оливия. Она спит, прижавшись щекой к его плечу, маленькая ладошка сжата в кулачок.
— Фух… — выдыхаю я. — Я уже начала переживать.
Он тихо улыбается, тоже почти шёпотом: — Она хорошая.
Пауза.
— Много говорила. Про отца.
Я поднимаю на него взгляд. И в этот момент всё внутри сжимается — боль, страх, вина, надежда, всё сразу. Хочется сказать тысячу слов, но ни одно не выходит.
— Можно… — он чуть мнётся, крепче придерживая Оливию. — Можно я вот так буду с ней гулять? Иногда. Я аккуратно. Обещаю.
Я смотрю на них — на него, растерянного и серьёзного, и на неё, спящую, спокойную. И понимаю, что назад дороги уже нет.
— Ладно, — тихо говорю я. — Хорошо.
Он кивает, будто боялся, что я передумаю. — Тогда… расскажи ей всё как есть. Когда будешь готова.
— Расскажу, — отвечаю я.
Он смотрит на меня ещё секунду. — Спасибо тебе большое.
Я лишь киваю. И забираю Оливку с его рук. Потом беру сумку.
Гриша улыбнулся и сел в машину. Машина трогается и исчезает за поворотом.