3.2
Я вышла за калитку. Вечер был тёплый, воздух густой, пропитанный запахами лета и цветов, но всё это будто перестало существовать в ту же секунду. Чуть дальше, у обочины, стоял чёрный матовый «Мерседес» — дорогой. Рядом с ним, спиной ко мне, стоял он.
Сердце ударило так сильно, что на миг стало больно. Гриша.
Чёрные джинсы, чёрная майка, напряжённая спина, руки в карманах. Он не видел меня. А я стояла и не могла сделать ни шага. Я забыла, как дышать. Пять лет — и всё это вдруг сжалось в одну секунду, в один взгляд на его силуэт.
Я всё-таки подошла ближе. Калитка тихо скрипнула под моей рукой, шаги по гравию прозвучали слишком громко. Он услышал. Я увидела, как его плечи едва заметно напряглись, и он медленно повернул голову.
Наши взгляды встретились.
И меня будто резко швырнуло назад — в прошлое. В те дни, когда мы смеялись, ругались, мечтали, когда всё было живым и настоящим. В его глазах больше не было той беспечности. Там была усталость, тяжесть прожитых лет и ещё что-то глубже — боль, вина, тоска. Он смотрел на меня так, будто не верил, что я действительно стою перед ним.
Он сделал шаг. Потом ещё один. Медленно, осторожно, словно боялся спугнуть. Я не шевелилась. Когда он оказался совсем рядом, до меня дошёл его запах — знакомый до боли, тёплый, родной. И в этот момент мир окончательно поплыл.
Я снова забыла, как дышать.
Будто все эти пять лет ничего не значили.
Будто время просто остановилось между нами.
Он чуть заметно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой когда-то у меня подкашивались ноги, и тихо сказал:
— Привет…
Я сглотнула, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, и тоже выдавила улыбку:
— И тебе… привет.
Он сделал шаг ближе. Слишком близко. Я почувствовала тепло его тела, услышала дыхание. Гриша медленно раскрыл руки, будто спрашивая разрешения, но словами так и не решился. Я зависла на несколько секунд, внутри всё кричало «нельзя», «не надо», «ты уже проходила это», но тело предало раньше, чем разум. Я шагнула вперёд и обняла его.
Он обнял сразу, крепко, по-настоящему. Не как случайную встречную, а как человека, которого ждал годами. Мы стояли так долго, слишком долго. Я чувствовала, как дрожат его руки, как он утыкается лицом мне в волосы, и от этого становилось страшно. Страшно, потому что всё это было до боли знакомо. Потому что внутри поднималось то самое чувство, из-за которого я однажды уже сломала себе жизнь. Я понимала: ещё шаг — и я снова совершу ошибку.
Я первой отстранилась. Сделала полшага назад, будто спасаясь.
— Зачем ты сюда приехал? — голос предательски дрогнул.
Он посмотрел на меня прямо, без защиты, и тихо сказал:
— Я по тебе скучаю. Сильно.
Эти слова ударили сильнее, чем крик. Я сжала губы, чтобы не разреветься.
— Ты же сам меня бросил, — выдохнула я. — Сам сказал, что не сможешь. Ты хоть понимаешь, что ты тогда со мной сделал?
Он опустил взгляд, потом снова поднял — в его глазах была вина и мольба.
— Я знаю… Я был идиотом. Я всё разрушил. Но, может… — он сделал шаг ко мне, — поедем куда-нибудь и спокойно поговорим, как нормальные люди?
В его глазах жила надежда. Живая, настоящая. Та, от которой хотелось поверить, простить, забыть всё. Я смотрела на него и понимала: если сейчас соглашусь — назад дороги не будет. Я снова потеряю себя.
Я медленно покачала головой.
Нет.
Потому что я слишком хорошо знала, чем заканчиваются такие «разговоры».
Я уже развернулась, сделала шаг к калитке, почти спаслась, почти ушла — и тут за спиной прозвучало:
— Я концерт отменил.
Я остановилась. Медленно. Словно кто-то дёрнул за невидимую нитку.
— Что ты сделал? — тихо спросила я, не оборачиваясь.
— Я отменил концерт из-за тебя, — повторил он спокойнее, но в голосе была усталость. — Потому что не смог выйти на сцену, зная, что ты здесь.
Я развернулась. Сердце колотилось как сумасшедшее.
— Ты с ума сошёл? — выдохнула я. — Ты понимаешь, что говоришь? Это твоя работа, твоя жизнь.
Он пожал плечами, криво усмехнулся.
— А ты была моей жизнью.
Меня будто ударили в грудь. Я провела рукой по лицу, пытаясь собраться.
— Ты всегда так. Эти поступки, красивые слова. А потом причиняешь боль. Я не хочу снова через это проходить.
Он подошёл ближе, но на этот раз не тронул. Просто смотрел.
— Я ничего не прошу. Просто поговорить. Полчаса. Если скажешь «уезжай» — я уеду.
Я молчала несколько секунд, борясь с собой. Потом устало выдохнула:
— Ладно. Только ненадолго.
Он сразу улыбнулся — тепло, почти по-мальчишески, как раньше.
— Спасибо.
Мы молча пошли к машине. Я шла рядом, чувствуя, как внутри всё напряжено до предела, будто я иду по тонкому льду. Чёрный мерседес тихо щёлкнул замками, он открыл мне дверь.
Мы приехали к морю, в маленькое кафе, будто спрятанное между соснами и водой. Деревянная терраса нависала над берегом, тёплые огни фонариков мягко подсвечивали столики, стеклянные ограждения отражали закат. Море было спокойным, густо-синим, с розовой полосой неба на горизонте. Пахло солью, свежим деревом и чем-то тёплым, уютным — будто здесь всегда ждали именно нас.
Мы сели за столик у самого края. Я смотрела не на него — на воду. Официант подошёл тихо, почти незаметно, и мы заказали кофе. Чёрный. Без сахара. Как будто сладкого и так было слишком много — в прошлом.
Он долго молчал. Я чувствовала его взгляд кожей.
— Оливия… — наконец сказал он хрипло. — Она моя?
Я не повернулась. Просто смотрела, как волна касается камней, и кивнула. Один короткий кивок — и будто весь мир сдвинулся.
— Она красивая, — продолжил он, торопливо, словно боялся паузы. — Очень. Ты… ты невероятная мать.
Я развернулась резко.
— Да, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я невероятная мать. Но росла она без отца. Каждый раз, когда она спрашивала: «А где папа?» я улыбалась и говорила, что он космонавт. Что он далеко, но смотрит на неё сквозь звёзды. Знаешь, как это, врать ребёнку, потому что правда слишком больная?
Он опустил глаза.
— Оль… это всё отец. Он заставил меня бросить тебя. Сказал, что ты плохо на меня влияешь, что ты разрушишь всё. Я был слабым. Прости.
Я усмехнулась — горько.
— Серьёзно? — спросила я. — И ты решил, что молчание лучший выход? Почему ты не сказал? Мы бы прошли через это вместе. Я была рядом. Я всегда была рядом.
Он поднял на меня глаза, в них была вина и что-то надломленное.
— Я не хотел делать тебе ещё больнее, — сказал он тихо. — Думал, если уйду сразу, будет легче.
Я перебила его, не дав договорить:
— Ты уже сделал больно. Тогда. И сейчас тоже.
Кофе принесли, чашки тихо стукнулись о стол. Море продолжало дышать, закат медленно гас. Я снова отвернулась к морю, но он не выдержал тишины.
— Оль… — голос стал тише, почти осторожным. — Я могу… я могу видеться с Оливией? Хоть иногда. Я не претендую ни на что. Просто быть рядом, как отец.
Я усмехнулась, не радостно — пусто.
— Я не знаю, — ответила честно. — Нам и так хорошо без тебя. Мы справились. Без звонков, без писем, без тебя.
Он резко выдохнул и выругался:
— Блять… да я не хотел, чтобы всё так закончилось. Я думал, что если исчезну, то будет проще.
Я повернулась к нему, глядя прямо, без злости — устало.
— Проще? — переспросила я. — За пять лет ты мог хоть как-то объявиться. Хоть строчку написать. Хоть узнать, жива ли я. Беременна ли. Родила ли. Но ты выбрал тишину. А тишина — это тоже выбор.
Он открыл рот, будто хотел возразить, но так ничего и не сказал. Только смотрел, сжимая чашку так, что побелели пальцы. Я поняла — слов больше не будет. И не нужно.
Я медленно достала из сумки маленькую флешку, положила её на стол и подтолкнула к нему.
— Здесь фото и видео Оливии. Пожалуйста… не приезжай больше.
Он поднял на меня взгляд, в котором что-то дрогнуло, но я уже встала. Кофе остался нетронутым. Я ушла, чувствуя, как его взгляд прожигает спину, как будто он хотел удержать меня одним лишь взглядом.
Когда я вышла с террасы, слеза всё-таки скатилась по щеке. Я смахнула её быстро, почти зло. Нет. Больше ни на шаг в прошлое.
Только вперёд. Только семья. И точка.