4.2
Как только я оказался в отеле, я буквально влетел в номер, хлопнув дверью так, что эхо разошлось по коридору. Телефон разрывался — менеджер, команда, организаторы, концерт, сроки, дедлайны. Похуй. Я скинул его на кровать, даже не глянув на экран. Сейчас существовало только одно.
В руках — эта чёртова флешка. Такая маленькая, а внутри, оказывается, вся моя жизнь, о которой я даже не знал.
Я взял рабочий ноутбук, сел на край дивана, медленно вдохнул, будто готовясь к удару, и включил его. Руки слегка дрожали — впервые за много лет. Вставил флешку. Экран мигнул. Открылась папка.
Видео. Много. Экран загорелся, и я кликнул на первое видео.
Первое видео.
Оля. Растрепанная, уставшая, но какая-то светлая. В руках маленький свёрток — ребёнок, крошечный, закутанный в плед. Камера дрожит.
— Гриш… — говорит она тихо, будто боится спугнуть момент. — Смотри… это девочка.
Она чуть приподнимает край пледа, и я вижу маленькое личико. Сморщенный носик. Закрытые глазки.
— Я назвала её Оливия. Оливка, — Оля улыбается сквозь слёзы. — Она такая красивая… она твоя копия.
Видео обрывается.
У меня в груди будто что-то хрустнуло.
Второе видео.
Ночь. Тусклый свет. Оля сидит на кровати, прижимая к себе уже подросшую Оливию. Ребёнок плачет, надрывно, без остановки.
— Гриш, — голос у Оли дрожит, она плачет вместе с ней. — Мне тяжело… я не справляюсь иногда. Она всё время плачет, я не понимаю, что ей нужно…
Она закрывает лицо ладонью, быстро вытирает слёзы и тут же целует малышку в макушку.
— Но я справлюсь. Я обещаю.
Я сжал кулаки так, что побелели костяшки.
Третье видео.
Светлый день. Оливия стоит посреди комнаты, пошатывается.
— Смотри! — кричит Оля за кадром, смеётся, смеётся по-настоящему. — Смотри, Гриш! Оливия уже ходит!
Девочка делает шаг. Второй. Падает на попу и заливается смехом.
— Упрямая, — говорит Оля. — Вся в тебя.
У меня дернулась губа, но я не улыбнулся.
Четвёртое видео.
Оля укачивает Оливию на руках. Тишина, только шорох дыхания.
— Она сказала «мама», — шепчет Оля в камеру, будто делится тайной. — Представляешь? Сначала «ма-ма», а потом засмеялась.
Она прижимает ребёнка крепче.
— Ты бы видел её глаза…
Я закрыл глаза. Я должен был это видеть.
Пятое видео.
Кухня. Оливия сидит за столом, вся перемазанная в йогурте.
— Скажи «привет», — говорит Оля.
— Пивет! — лепечет девочка и машет рукой.
Оля смеётся так тепло, так по-домашнему, что у меня перехватывает дыхание.
— У тебя папин характер, — говорит она. — И папины глаза.
Шестое видео.
Вечер. Оливия уже постарше, в пижаме с сердечками.
— Спокойной ночи, малышка, — говорит Оля.
— А папа далеко? — спрашивает девочка сонно.
Пауза. Слишком долгая.
— Твой папа космонавт, — отвечает Оля. — Но он хороший.
Экран гаснет.
Я смотрел на чёрный экран и вдруг понял, что по щекам текут слёзы. Настоящие. Горячие. Я не плакал много лет. Ни от боли, ни от наркот, ни от одиночества. А сейчас — рыдал, закрыв лицо руками, как последний слабак.
— Я конченый мудак… — прошептал я в пустой номер.
У меня была дочь. Она росла, делала первые шаги, говорила первые слова, засыпала без меня. А я в это время трахал пустоту, писал песни ни о чём и думал, что живу.
Я впервые в жизни заплакал не из-за себя. Из-за них.Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Пять лет. Пять чёртовых лет я жил, будто у меня ничего нет. А у меня была дочь. Была семья. Была жизнь.
И я всё это проебал.
Телефон снова завибрировал. Я наконец взял его и коротко написал менеджеру:
«Концерт отменён. Мне плевать. Разгребу потом».
-
Три ночи.
Я сидел на полу возле кровати, спиной к холодной стене. Мини-бар был пустой — бутылки валялись рядом, одна без горлышка, другая наполовину раздавлена ботинком. Во рту горько, в голове шумело, сердце било куда-то в горло, как будто хотело вырваться и убежать от меня самого.
Я напился не потому что хотел забыть. Я напился, потому что не имел права помнить трезвым.
Перед глазами снова и снова всплывали кадры с флешки. Не как видео — как ножом по живому. Оля с ребёнком на руках. Её голос. Не злой. Не обвиняющий. Просто уставший. Настоящий.
И девочка. Моя девочка. Оливия.
Пять лет.
ПЯТЬ, блять, ЛЕТ.
Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Хотелось ударить стену, зеркало, себя. Особенно себя. Потому что виноват был только я. Не обстоятельства. Не гастроли. Не страх. Я.
Я был нужен им.
Им было тяжело.
Она плакала по ночам — не я.
Она училась ходить — без меня.
Она сказала «мама» — не «папа».
А я где был?
Я был трусом.
Я был эгоистом.
Я был конченым мудаком, который решил, что проще исчезнуть, чем взять ответственность.
Алкоголь жёг горло, но не жёг сильнее, чем это чувство внутри — когда понимаешь, что проебал самое важное в жизни. Не карьеру. Не деньги. Людей.
Олю.
Оливию.
Я провёл рукой по лицу. Щёки были мокрые. Я даже не сразу понял, что плачу. Не тихо, не красиво — а так, как плачут те, у кого внутри всё сломалось. Я никогда так не плакал. Никогда И это было страшнее всего.
— Ты им был нужен… — хрипло сказал я в пустоту. — А ты выбрал себя.
В голове вдруг стало слишком тихо. И в этой тишине появилась мысль. Глупая. Опасная. Безответственная. Но единственная живая.
Поехать к Оле. Прямо сейчас. Ночью. Пьяным. Разбитым.
Я медленно поднялся, держась за стену. Мир плыл, но мысль была кристально ясной: если я не сделаю ничего — я навсегда останусь тем самым мудаком из её прошлого. Тем, кому она дала шанс, а он его растоптал.
— Я должен всё поменять, — прошептал я. — Хоть что-то… хоть сейчас…
-
Ночь была тихой. Той самой редкой, когда дом дышит ровно, без тревоги.
После встречи с Гришей я так и не сказала маме, что отдала ему флешку с жизнью Оливии. Не смогла. Просто не нашла в себе сил объяснять, почему снова впустила его хоть на миллиметр. Я сказала лишь, что мы говорили про неё — про дочь. Мама поджала губы, посмотрела на меня внимательно и тихо сказала, что больше не доверяет Грише. В её голосе не было злости — только усталость и материнское беспокойство. Я кивнула. Она была права. Всегда была.
Потом всё пошло своим привычным, спасительным ритмом. Я уложила Оливию — она долго ворочалась, цеплялась за мой палец, как будто боялась, что я исчезну. Я поцеловала её тёплый лоб, поправила одеяло и дождалась, пока её дыхание станет ровным. В такие моменты мир сжимался до размеров детской комнаты, и мне больше ничего не было нужно.
Позже мы созвонились с Ирой. Она смеялась, шепталась, как девчонка, и сказала, что подозревает: Артём вот-вот сделает ей предложение. Я улыбалась в темноте и искренне радовалась за неё. Её счастье было светлым, настоящим — без боли и оглядки назад. Таким, каким я когда-то тоже мечтала жить.
А потом наступила ночь.
Я легла в кровать, укуталась простынёй, чувствуя приятную усталость в теле. В голове было удивительно пусто. Ни воспоминаний, ни сцен из прошлого, ни его глаз передо мной. Только тишина. Только ощущение дома. Только я.
Я уснула быстро. Глубоко. По-настоящему.
…но мой кайф продлился недолго.
Сквозь сон я услышала какой-то шум во дворе. Окно было приоткрыто, тёплый ночной воздух свободно гулял по комнате, и звуки с улицы лезли прямо в голову. Я вздрогнула, приоткрыла глаза, прислушалась. Тишина. Я взглянула на телефон — половина четвёртого.
«Пьяные бомжи», — лениво подумала я и перевернулась на другой бок, натягивая одеяло до подбородка.
Но через минуту снова крики. Громче. Настойчивее. И вдруг — имя.
— Оля!
Меня будто холодной водой окатили. Это уже было не смешно. Я резко села на кровати, сердце забилось быстрее. Голос до боли знакомый, такой, который не перепутаешь ни с каким другим, даже спустя годы. Я встала, босиком прошла к балкону и осторожно вышла.
Ночь была тёплой, влажной, пропахшей морем и цветами. Воздух обволакивал кожу, а где-то вдалеке стрекотали цикады. Я перегнулась через перила и посмотрела вниз.
Во дворе, под жёлтым светом фонаря, стоял силуэт. Неровный, пошатывающийся. Он поднял голову, заметил меня — и замахал рукой, как сумасшедший.
— Оля! Прости меня, дурака!
У меня перехватило дыхание. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки. Всё внутри одновременно сжалось и вспыхнуло злостью, страхом и чем-то опасно знакомым. Я сразу поняла, кто это. Даже если бы он молчал. Даже если бы было темно.
Гриша.
Под моими окнами. В три тридцать ночи.
— Да ёп… — прошептала я себе под нос.
Руки дрожали. Я отступила от перил, пару секунд просто стояла, пытаясь дышать ровно. В голове мелькнула тысяча мыслей: Оливия спит, родители спят, соседи, скандал. Я злилась. Я боялась. И… я уже знала, что не смогу просто закрыть балкон и сделать вид, что ничего не происходит.
Я тихо, стараясь не шуметь, вышла из комнаты, спустилась по лестнице.
Я накинула на ноги первые попавшиеся тапочки, даже не подумав, как это выглядит со стороны. Двор был пустой, фонарь мигал, делая всё каким-то нереальным, как во сне.
Я вышла к нему.
Гриша стоял, слегка покачиваясь, с опущенными плечами, будто из него вынули всё — спесь, уверенность, силу. Только боль оставили. Глаза стеклянные, красные. Он увидел меня — и лицо у него дрогнуло.
— Олюсь… — выдохнул он хрипло. — Прости меня… пожалуйста…
У меня внутри всё сжалось. Прямо физически. Так, что стало трудно дышать. Он не называл меня так годами. А сейчас — вот так просто. Одним словом — и по живому.
— Ты придурок? — прошептала я, злясь и на него, и на себя. — Ты вообще понимаешь, сколько времени? Что ты тут делаешь?
Он сделал шаг ко мне и почти сразу потерял равновесие.
— Я… я к тебе, — бормотал он. — Я домой… Я к дочке своей… Оля, я ей нужен… я вам нужен…
И в следующий момент он просто облокотился на меня всем своим весом. Я дернулась, чуть не упала, но инстинктивно схватила его за футболку, удержала. Сердце ударило в грудь так, что стало больно.
— Блять… — вырвалось у меня. — Всё ясно с тобой…
Я злилась. Очень. Но оттолкнуть не смогла. Я перекинула его руку себе на плечо, чувствуя, как он тяжело дышит мне в шею. От него резко пахло алкоголем, смешанным с дорогими духами — теми самыми, которые я когда-то выбирала ему сама.
«Боже, Оля, что ты делаешь…» — пронеслось в голове.
— Олюсь… — снова прошептал он, почти беззвучно. — Я всё испортил… я знаю… но я правда… я хочу быть рядом…
Я стиснула зубы, чтобы не заплакать. Потому что если я сейчас дам слабину — всё, назад дороги не будет.
— Молчи, — сказала я тихо, но жёстко. — Просто молчи. Потом поговорим. Если сможем.
Но тут он вдруг всхлипнул. Сначала тихо, почти незаметно, а потом плечи у него дёрнулись, и я поняла — он плачет. По-настоящему. Глухо, неловко, как будто сам не верит, что это с ним происходит.
— Ты… ты что, плачешь? — вырвалось у меня. Я даже хмыкнула нервно, больше от шока, чем от насмешки. — Серьёзно? Хахаха… Ты издеваешься?
Он поднял на меня глаза — мокрые, растерянные, совершенно не его.
— Я всё проебал... — голос сорвался. — Я вас потерял, Олюсь… я такой мудак… я поздно понял…
Он уткнулся лбом мне куда-то в плечо, тяжело дыша, и слёзы просто текли, без попытки их скрыть. Мне стало не по себе. Потому что я привыкла видеть его холодным, уверенным, сильным. А сейчас он разваливался у меня на руках.
— Эй… — сказала я тише, уже без смеха. — Ну хватит. Не реви. Нашёл время…
А внутри всё тряслось. Потому что мне хотелось одновременно оттолкнуть его и прижать сильнее. Потому что его слёзы били больнее любых слов.
Я отвернулась, сглотнула ком в горле и снова подумала:
«Боже, Оля… во что ты ввязалась…»