2.2
Утро. 6 июня. Мой день рождения.
Я проснулась около одиннадцати — странно поздно, но в доме было слишком тихо. Не та тишина, когда никого нет, а другая. Живая. Настороженная. Такая бывает, когда все что-то знают, а ты — нет. Я лежала пару секунд, глядя в потолок, и невольно улыбнулась. Понятно. Сюрприз.
Я накинула футболку и вышла на кухню.
И в ту же секунду из-за угла на меня выбежали все.
— С днём рождения!!!
Оливия визжала от восторга, сидя на шее у папы, обхватив его руками так крепко, будто боялась упасть от счастья. Адель почти одновременно дернула хлопушку — громкий хлопок, блёстки разлетелись по всей кухне. Мама шла следом, осторожно, торжественно, держа в руках торт со свечами.
И они запели. Немного не в такт, немного смешно, но так по-настоящему:
— С днём рождения тебя,
с днём рождения тебя,
с днём рождения, наша Оля,
с днём рождения тебя!
Я стояла и смеялась, и у меня защипало глаза. От простого, тёплого счастья. От того, что меня любят вот так — шумно, по-домашнему, без пафоса.
Меня обнимали по очереди.
Мама прижала к себе первой — крепко, по-матерински, и тихо сказала мне в ухо:
— Ты уже у меня взрослая девочка… но будь самой счастливой. Как в детстве.
Я кивнула, не в силах ответить.
Папа улыбнулся, поцеловал в висок, сказал, что гордится мной. Просто. Но так, что внутри всё встало на место.
Адель обняла меня резко, живо, сказала что я сильная, красивая и что впереди у меня только лучшее.
А потом ко мне подошла Оливия.
Она была серьёзная, сосредоточенная, как будто это был самый важный момент в её жизни. Протянула мне лист бумаги.
— Мамуля, это тебе.
Я взяла её за руку, присела рядом и стала рассматривать рисунок. Цветные карандаши, чуть криво, но с любовью. Две девочки.
— Вот это ты, — сказала Оливия и ткнула пальчиком в большую фигуру.
— А это я, — добавила она и показала на маленькую.
Я улыбнулась. За ними был дом. Наш дом. С окнами, крышей, даже цветами. А чуть в стороне… стоял мужчина. Полностью чёрный. Без лица.
— А это кто? — осторожно спросила я.
Оливия ответила просто, даже не задумываясь:
— А это папа.
У меня перехватило дыхание.
Мир на секунду стал слишком тихим. Слова застряли где-то внутри, а сердце сжалось — не от боли даже, а от резкого, неожиданного осознания. Я смотрела на этот чёрный силуэт и понимала: дети чувствуют больше, чем мы думаем. Они рисуют не то, что видят, а то, что есть.
Я крепче сжала её ладонь. Улыбнулась — для неё. Но внутри всё перевернулось.
Потому что я вдруг поняла: прошлое может молчать годами, но однажды оно всё равно найдёт способ напомнить о себе. Даже в самый светлый день.
Вечер.
Всё уже было готово. Я нарядилась — без лишнего, спокойно, со вкусом. Хотелось выглядеть красиво, но не для кого-то, а для себя. Мы сидели в доме, за столом, как самая обычная семья. Без громких тостов, без шариков и свечей на каждом углу. Мы не хотели делать из этого праздник напоказ. Нам было достаточно друг друга. Мы болтали — о жизни, о работе, о каких-то смешных мелочах, которые понятны только нам. Смех был тёплый, разговоры — живые. Такой вечер, когда время будто замедляется и ты ловишь себя на мысли: вот оно, настоящее.
Мы поели, убрали со стола. В комнате стало тише. Я сидела с мамой и папой, и разговор сам собой перешёл на взрослое. Про годы, которые летят слишком быстро. Про выборы, за которые приходится платить. Про то, как жизнь ломает, но при этом учит стоять прямо. Папа говорил спокойно, уверенно, как всегда. Мама иногда смотрела на меня так, будто видела не только меня сегодняшнюю, но и ту девочку, которой я была когда-то. И от этого взгляда внутри становилось одновременно тепло и больно.
Аделька в это время сидела у себя в комнате с Оливкой. Я слышала их приглушённые голоса, смех, какие-то их девчачьи секреты. И вдруг я заметила, как Адель спускается по лестнице. Она была слишком собранной. Слишком серьёзной.
— А ты куда? — спросила я, даже не задумываясь.
— Щас приду! — быстро ответила она и уже тянула дверь на улицу.
Что-то внутри меня ёкнуло. Не страх — предчувствие. Я проводила её взглядом, но не стала останавливать. Просто сидела, сжимая пальцы, будто сердце знало больше, чем голова.
Через пару секунд ко мне подошла Оливка.
Она молча залезла ко мне на колени, обняла за шею, как делала это всегда. Маленькая, тёплая, живая. Я прижала её к себе, вдохнула запах её волос и почувствовала, как внутри всё немного отпускает.
— Мам… — тихо сказала она.
— Да, родная? — ответила я, гладя её по спине.
Она помолчала, словно собираясь с мыслями, а потом просто уткнулась мне в плечо.
-
Вечер.
Я отменил концерт. Просто взял и отменил. Спросите почему? Да из-за Оли. Всегда из-за неё. Пять лет я убеждал себя, что отпустил, что пережил, что стал сильнее. А стоило один раз увидеть её — и всё полетело к чертям. Все песни, все гастроли, вся эта показная серьёзность. Я понял одно: если сегодня я ничего не сделаю — потом будет поздно.
Я придумал план. Глупый? Возможно. Рискованный? Точно. Но другого у меня не было.
Сейчас я стоял недалеко от её дома, в своём чёрном «Мерседесе». Не слишком близко — чтобы не светиться, но так, чтобы видеть ворота и дорогу. Сердце билось так, будто мне снова двадцать и я впервые жду её после ссоры. Руки сжимали руль сильнее, чем нужно.
Минут десять назад я нашёл инстаграм Адель. Пустой. Ни фоток, ни сторис — ничего. Но именно он был мне нужен. Я написал ей. Сначала коротко. Потом длиннее. Мы спорили. Она не верила мне, злилась, писала, что мне здесь не рады и что лучше бы мне уехать. Я читал каждое сообщение и понимал — она очень похожа на Олю. Та же резкость. Та же защита. В конце концов она согласилась. Не потому что доверяла — просто хотела закрыть этот вопрос раз и навсегда.
Я ждал.
На пассажирском сиденье лежал огромный букет красных роз. Сто пятьдесят тысяч рублей. Много? Может быть. Но для Оли — ничего не жалко. Ни денег, ни гордости, ни страха. Я смотрел на этот букет и думал, как глупо выглядит вся эта роскошь по сравнению с тем, что я у неё отнял.
И вот я увидел, как калитка открылась.
Адель вышла на улицу и остановилась. Она оглядывалась по сторонам, явно нервничала. Я сразу узнал её походку. Чёрт возьми, она выросла, но в этом движении плеч, в этом напряжении было что-то до боли знакомое. Моё горло пересохло.
Она заметила машину. Наши взгляды пересеклись. Я чуть опустил стекло и кивком подозвал её к себе.
Адель медленно подошла. Осторожно. Недоверчиво. Как будто каждый шаг давался ей с усилием.
— Садиться не обязательно, — тихо сказал я, стараясь не давить. — Просто… послушай меня
Я выдохнул и сразу пошёл в лоб — тянуть смысла не было.
— Короче… я придумал план, — начал я, стараясь говорить спокойно.
— Стоп, — Адель перебила меня мгновенно. — Ей это не понравится. Сразу говорю. Оле не понравится.
Я усмехнулся, чуть нервно, и наклонился ближе к окну.
— Подожди. Послушай меня сначала, ладно? Я же знаю… — я сделал паузу и посмотрел ей прямо в глаза, — знаю, что ты скучала.
— Не придумывай, — отрезала она. — Говори уже, что хотел.
— Ладно. Смотри. Я даю тебе этот букет, — я кивнул на пассажирское сиденье, — ты относишь его Оле. Просто отдаёшь. И… позовёшь её.
Адель даже усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли тепла.
— Нет, — сразу. — Даже не начинай.
— Адель, пожалуйста, — я подался вперёд. — Просто пусть она выйдет. Я должен с ней поговорить. Хоть раз. По-человечески.
— Ты пять лет молчал, — она сузила глаза. — А теперь с цветочками приехал?
— Я знаю, — тихо сказал я. — И я каждый день за это себя жрал. Но если я сейчас уеду — я себе этого не прощу. Помоги мне. Пожалуйста.
Я поймал её взгляд и на секунду включил всё своё обаяние — то самое, которое когда-то сводило с ума Олю. Чуть наклонил голову, мягко улыбнулся, почти шёпотом добавил:
— Ты же не хочешь, чтобы она потом узнала и сказала: «Почему ты не дала мне выбор?»
Адель замолчала. Секунды тянулись мучительно долго. Потом она закатила глаза и тяжело выдохнула.
— Боже… ты невозможный, — пробормотала она. — Ладно. Давай свой букет.
Сердце ударило так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Я быстро вышел из машины, взял огромный букет роз и аккуратно протянул ей.
Она взяла его, поморщившись от тяжести.
— Жди здесь, — коротко сказала Адель и развернулась к дому.
'
Я стояла на кухне и разговаривала с мамой, мы что-то тихо обсуждали, когда в дверях появилась Адель. Сначала я даже не поняла, что не так, а потом взгляд зацепился — у неё в руках был огромный букет. Не просто цветы, а целое море красных роз: плотные, бархатные, с длинными стеблями, они будто пылали на фоне вечера, и от них сразу повеяло чем-то слишком знакомым, слишком прошлым.
Я усмехнулась, даже не думая.
— Адеееель… — протянула я с лёгкой насмешкой. — Это что, поклонники уже? Ничего себе уровень.
Адель посмотрела на меня странно — слишком серьёзно для шутки.
— Нет, сестричка, — сказала она тихо. — Это тебе.
Я замерла.
— В смысле… мне? — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжалось.
Она сделала шаг ближе и почти шёпотом добавила:
— Это от Гриши. Он приехал. Просит, чтобы ты вышла.
У меня будто выбили воздух из лёгких. На секунду мир стал глухим, как под водой. Я медленно повернула голову к маме, ища в её глазах хоть какую-то опору.
— Оля… — мама нахмурилась, сразу всё поняв. — Может, не надо? Прошло столько лет. Зачем тебе это?
Я молчала. В голове было пусто и шумно одновременно. Сердце билось так, что отдавалось в висках. Я смотрела то на букет, то на Адель, то на маму — и не верила, что это происходит на самом деле.
— Мам… — наконец выдохнула я. — Я… я выйду на пять минут. Просто поговорю.
Она тяжело вздохнула, как будто заранее знала, что я так скажу.
— Хорошо, — тихо ответила она. — Только, пожалуйста… аккуратней.
Я кивнула, взяла букет из рук Адель, прошла к столу, нашла вазу и поставила туда розы. Руки дрожали. Слишком много красного. Слишком много прошлого.
Сделав глубокий вдох, я вышла из дома. Каждый шаг давался с трудом. Было страшно. Страшно увидеть его, страшно услышать его голос, страшно понять, что я всё ещё чувствую. Но больше всего — страшно было узнать, что мне не всё равно.