1.2
Испания. Жара давит с самого утра. Мы с командой прилетели на тур и остаться тут должны почти на месяц — концерты, интервью, редкие выходные, которые хочется прожить не в отеле. Сейчас два часа дня, солнце стоит высоко, асфальт плавится. Я еду по узкой улочке, одной из тех, где дома прижаты друг к другу, а вдоль заборов тянутся кусты бугенвиллеи, пальмы и виноградные лозы. Листья отбрасывают рваные тени на дорогу. Окна открыты, из них тянет прохладой и запахом еды. Я говорю по телефону — обсуждаем завтрашний концерт, звук, тайминги, нервы уже привычные.
И вдруг из-за угла прямо под колёса выбегает ребёнок.
— Блять… я перезвоню, — резко говорю в трубку и сбрасываю.
Тормоза визжат, сердце ухает куда-то вниз. Я вылетаю из машины. Передо мной стоит маленькая девочка. Русые волосы растрёпаны, глаза огромные, испуганные. В руках у неё миска, а на асфальте рассыпана ежевика — чёрные ягоды, раздавленные колёсами, сок растёкся тёмными пятнами.
— Эй… ты чего тут? — говорю мягче, чем ожидал от себя, присаживаясь. — Ты одна?
Она смотрит на меня, губы дрожат.
— Я… я несла маме… — всхлипывает и кивает на миску. — А потом убежала…
— Где твоя мама? — спрашиваю, оглядывая улицу. — Ты знаешь, где она?
Девочка качает головой, сжимает миску сильнее, будто это единственное, что у неё есть. У меня внутри всё сжимается. Слишком знакомое чувство тревоги, будто что-то сейчас пойдёт не так.
И в этот момент я слышу голос.
— Оливия!
Я развернулся — и увидел её. Девочку лет десяти, не больше. Она стояла чуть поодаль, смотрела на меня слишком внимательно, слишком взрослым взглядом. Лицо — до боли знакомое. Эти черты я знал. Сердце дёрнулось. Она медленно подошла к малышке, взяла её за руку и спокойно сказала:
— Всё, пойдём.
И в этот момент меня будто ударило током.
Адель.
Я выдохнул, сам не понял как:
— Адель?.. Это ты?
Она подняла на меня глаза. Холодные. Чужие.
— Нет, — ровно сказала она. — Вы перепутали.
— Да ну брось… — я нервно усмехнулся. — Я же тебя узнал. Ты выросла, конечно, но это ты.
Она чуть сильнее сжала ладонь Оливии и шагнула в сторону.
— Ну значит, не узнавай больше, — бросила она, не оборачиваясь.
Что-то внутри меня сорвалось.
— Адель, подожди.
Она остановилась. Медленно развернулась. Смотрела без страха — с защитой. Как будто не за себя, а за кого-то другого. Я сглотнул и уже тише, почти осторожно, спросил:
— Оля… она здесь?
Адель пожала плечами.
— Даже если да, — сказала она холодно, — она точно не будет рада тебя видеть. Как и мы.
Она развернулась окончательно и повела девочку за собой. Маленькая ещё раз обернулась — и тут же уткнулась лицом в плечо Адель.
-
Завтра мой день рождения. Двадцать девять. Я стою на кухне с мамой, режу фрукты, пробую крем на кончике ложки, делаю вид, что всё спокойно, что это просто ещё один тёплый испанский вечер. Я отправила Адель и Оливию за ежевикой — тут, недалеко, маленькая лавка, почти семейная традиция перед праздниками.
Я как раз вытирала руки полотенцем, когда услышала, как хлопнула входная дверь и в коридоре зашуршали шаги.
— Вернулись, — сказала мама.
Я вышла из кухни. Адель держала миску. Я сразу посмотрела туда — и внутри что-то ёкнуло. На дне лежало всего несколько ягод. Жалкая горстка.
— А почему так мало? — спросила я, нахмурившись. — Это всё?
Адель молча поставила миску на стол. Отпустила руку Оливии.
Оливка тут же подбежала ко мне, обняла за ноги, уткнулась носом в бедро.
— Мам, — сказала она тихо. — Я устала.
Я машинально погладила её по голове, всё ещё глядя на миску. Хотела что-то сказать, но Адель сделала шаг ко мне. Наклонилась. Я почувствовала её дыхание у самого уха.
— Я Гришу видела, — прошептала она.
Мир в этот момент просто встал.
У меня в голове будто что-то хлопнуло, как пробка под давлением. В ушах зашумело. Я перестала слышать кухню, маму, даже собственное дыхание. Рука, которой я гладила Оливию, застыла. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, потом резко подскочило обратно.
Меня накрыла волна — злость, страх, боль, прошлое, которое я закапывала пять лет. Гриша. Здесь. В Испании. Завтра мой день рождения. Я столько раз говорила себе, что мне всё равно. Что я счастлива. Что я сильная. А сейчас меня трясло так, будто я снова та девчонка, стоящая под его дверью с двумя полосками в руках.
Я сглотнула. Глубоко. Медленно. Так, как училась за эти годы — не показывать, когда внутри всё летит к чертям. Я выпрямилась, заставила себя вдохнуть и выдохнуть, будто ничего не произошло.
— Ладно, — сказала я как можно спокойнее, почти буднично. — Значит, будет без ежевики. Ничего страшного.
Голос прозвучал ровно. Даже слишком. Я сама его не узнала.
Адель внимательно посмотрела на меня, будто проверяя — не тресну ли я сейчас пополам. Оливия всё ещё держалась за меня, тёплая, живая, настоящая. Я наклонилась, поцеловала её в макушку.
— Иди, солнышко, помоги бабушке, — сказала я мягко. — Принеси формы для торта.
Она кивнула и побежала на кухню. Адель пошла следом. Я осталась на секунду одна в коридоре, уперлась ладонью в стену и закрыла глаза. Всего на миг. Этого мига хватило, чтобы внутри снова пронеслось его имя, его голос, его глаза. Я сжала пальцы в кулак и прошептала себе:
Нет. Не сейчас. Не здесь.
Потом развернулась и тоже пошла на кухню. Мы начали помогать маме — кто мешал крем, кто доставал посуду, кто пробовал слишком часто. Я улыбалась, кивала, что-то отвечала, даже шутила. Со стороны всё выглядело идеально: обычный вечер, обычная семья, подготовка к празднику.
Только внутри у меня всё время звенела одна мысль, навязчивая и опасная:
Он здесь.
И как бы я ни делала вид, что мне всё равно, сердце уже знало — завтра будет не просто день рождения.
-
Семь вечера. Солнце уже не жгло, а мягко стекало вниз, окрашивая двор тёплым золотом. Воздух стал прохладнее, пахло травой, едой и летом — тем самым, спокойным, домашним летом, которое я так долго выстраивала для себя по кусочкам.
Мы всё приготовили и начали выносить ужин во двор. Мама аккуратно расставляла тарелки, Адель носила салфетки, Оливия гордо тащила маленькую корзинку с хлебом. Даже папа вышел помочь — молча, по-своему, но я заметила, как он поправил скатерть и придвинул стулья. Такие мелочи почему-то особенно грели.
Мы накрыли стол под навесом. Лёгкий ветер шевелил занавески, где-то стрекотали насекомые, небо медленно темнело, становясь глубже и чище. Я на секунду остановилась, оглядела всех — и почувствовала странное спокойствие. Несмотря ни на что, это был мой дом. Моя жизнь.
Мы сели ужинать. Зазвенели приборы, кто-то пошутил, мама спросила, не остыло ли мясо, папа ворчливо ответил, что всё идеально. Оливия болтала без умолку, рассказывала, как бегала за ежевикой и «почти нашла целую гору». Адель тихо улыбалась, изредка бросая на меня взгляды — внимательные, слишком понимающие.
-
Семь вечера.
Дела с командой должны были тянуться до ночи — звонки, встречи, напряжение, привычная грязь. Но я сорвался. Просто встал, не объясняясь, сел в машину и поехал. Сам не понял, как колёса вынесли меня к этому месту — к дому её родителей.
Я припарковался не слишком близко. Так, чтобы не бросаться в глаза, но чтобы всё было видно.
Дом поменялся, ремонт что-ли сделали. Двухэтажный, светлый, тёплый. Камень у входа, аккуратные ступени, чёрные кованые ворота — открытые. Цветы вдоль дорожки, ухоженные, живые. Балкон с горшками, в окнах — тёплый жёлтый свет. Дом, в котором не кричат. Дом, где ждут. Но не меня.
Во дворе стоял длинный стол. На нём еда, тарелки, что-то домашнее, настоящее. Давид Павлович что-то говорил и смеялся, помогая расставлять стулья. София Николаевна поправляла скатерть, как будто это было самым важным делом в мире. Всё было… правильно. Слишком правильно.
И Оля.
Оля вышла во двор, и у меня внутри что-то хрустнуло. Не щёлкнуло — именно хрустнуло, как ломается старое, гнилое. Она стала другой. Взрослой. Спокойной. Красивой не показной — тихой, глубокой. Волосы, движения, взгляд. Она улыбалась — не для кого-то конкретного, а просто так. Потому что ей было хорошо. Без меня
В памяти всплыло всё сразу, без предупреждения.
Как я ломал. Как давил. Как делал больно и потом убеждал себя, что «так надо». Как уходил, не оглядываясь. Как оставлял её одну — с выбором, со страхом, с последствиями. Я вдруг ясно понял: она выжила не благодаря мне, а вопреки.
И тут я увидел девочку.
Маленькая, русоволосая. Она крутилась рядом с Олей, что-то рассказывала, держала её за руку. Та самая — Оливия. Она стояла. В профиль.
И меня накрыло.
Слишком знакомый изгиб носа. Слишком мои глаза.
Мысль ударила резко, без разрешения:
Неужели… моя?
Нет. Не может быть. Я почти рассмеялся — сухо, зло. Это невозможно. Слишком поздно. Слишком удобно для судьбы. Слишком жестоко для меня.
Оля наклонилась к девочке, что-то тихо сказала ей, и та засмеялась. Чисто, легко. Так не смеются дети из моего мира.
Я сжал руль до боли. В этом дворе не было места мне. Ни прошлому, ни оправданиям, ни вопросам. Я был лишним кадром в чужом фильме, где жизнь пошла дальше — без меня.
Я завёл двигатель.
Не обернулся.
И уехал.