26.
В голове стучала одна мысль, глухо и навязчиво, как удары по металлу: я должна его увидеть. Не потом. Не завтра. Сейчас.
— Где у вас главный? — сорвалось с губ, голос разрезал коридор. — Где он?!
Ира что-то говорила, Артём тянул меня за рукав, просил успокоиться, но их слова проходили мимо, будто сквозь бетонные стены. Я резко развернулась, в упор посмотрела на них — пусто, холодно, чужо.
— Оставьте меня. Не трогайте меня.
Они замолчали. Я ещё секунду смотрела на них, а потом просто пошла вперёд — туда, где за закрытыми дверями решались чужие судьбы. Шаги отдавались эхом, свет ламп был мёртвым, беспощадным.
Я остановилась у кабинета главного.
— Мне срочно нужно увидеть Гришу Ляхова, — сказала я хрипло, но твёрдо.
— Нельзя, — ответили мне сразу. — Запрещено.
— Запрещено? — я усмехнулась, и эта усмешка вышла злой. — Вы вообще понимаете, о чём говорите? Мне он нужен. Сейчас.
— Девушка, успокойтесь…
— Мне насрать, — перебила я, чувствуя, как внутри всё рвётся. — Мне срочно нужен Гриша Ляхов. Если вы меня не пустите — я подам на вас в суд. На всех. И поверьте, я дойду до конца.
Повисла тяжёлая пауза. На меня смотрели долго, оценивающе, будто решали, сломаюсь я или нет. Я не отвела взгляд.
Наконец дверь приоткрылась.
— Две минуты, — сухо сказали мне. — Не больше.
Две минуты.
Этого должно было хватить, чтобы не сойти с ума.
Охранник молча провёл меня по узкому коридору и открыл тяжёлую дверь. Комната была холодная, с серыми стенами и решётками, от которых тянуло безысходностью. В самой дальней части, за железными прутьями, медленно ходил Гриша. Спиной ко мне. Живой. Настоящий. И от этого стало ещё больнее.
Он меня не видел. Я сделала шаг — пол скрипнул.
Гриша резко обернулся.
— Оля…
Он подошёл к решётке так быстро, будто боялся, что я исчезну. Я тоже шагнула ближе, и между нами осталось только холодное железо. Мы протянули руки и сцепились пальцами сквозь прутья — крепко, отчаянно, как будто так можно было удержать друг друга здесь.
— Я на них накричала, — выдохнула я, почти шёпотом. — Меня еле пустили.
Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Я так боялся за тебя… — сказал он тихо. — Думал, ты тут одна, среди всего этого…
— Это я за тебя боюсь, — перебила я, сжимая его ладони. — Ты у меня хороший. Я знаю. Ты ничего не сделал. Тебя выпустят, слышишь? Это всё ошибка, подстава…
Он горько усмехнулся, но взгляд стал мягче.
— Главное, что ты здесь. — Он чуть наклонился ближе к решётке. — Я тебя люблю. Больше всего на свете.
У меня сжалось горло.
— И я тебя люблю, — прошептала я. — Мы справимся. Обещаю.
Он наклонился ещё ближе и осторожно коснулся моих губ сквозь холодный металл — неловко, невозможно, но так нужно. Этот поцелуй был коротким, украденным, пропитанным страхом и любовью одновременно.
— Что бы ни было, — тихо сказал он, — не ломайся. Пожалуйста.
— Я буду сильной, — ответила я. — Ради тебя.
— Время вышло, — раздался голос охранника, сухой и чужой.
Я не стала спорить. Только провела большим пальцем по его ладони, будто запоминая каждую линию.
Он смотрел мне вслед, пока я уходила, и этот взгляд жёг сильнее любых слов.
Дверь за мной закрылась, а внутри осталось его тепло — единственное, что не смогли забрать решётки.
Когда я вышла в коридор, первое, что увидела — его.
Алексей Николаевич стоял у стены, будто ждал. На лице — та самая ехидная, мерзкая улыбка, от которой сводило челюсть.
Я даже не остановилась.
Просто фыркнула, коротко, с презрением, и прошла мимо, будто его не существовало. Ни слова. Ни взгляда. Пустота.
На улице было холодно. Я отказалась от машины и пошла пешком. Долго. Очень долго. Мне нужно было идти, чтобы не сойти с ума. Асфальт под ногами, редкие фонари, шум города — всё это как будто держало меня в реальности.
Голова гудела.
Может, так будет лучше… Может, мне просто исчезнуть?
Я шла и думала: если уйти — ему станет легче? Если меня не будет рядом, не будут цепляться, не будут давить, не будут искать рычаги. Может, всё это из-за меня. Может, я — слабое место.
Бросить его?
Сама мысль резала внутри, как стеклом.
Но тут же другая — ещё страшнее: А если я останусь, ему станет только хуже? Проблем будет меньше. Боль — тише. Он сильный. Он справится. Без меня.
Я остановилась у набережной. Вода была чёрной, неподвижной, будто всё вокруг замерло. В груди стало пусто. Не больно — именно пусто.
А если любовь — это не держать? А если любовь — это уйти?
Но перед глазами всплыл он — за решёткой, с испуганными глазами, с дрожащими пальцами, которые держали мои так, будто я была последним, что у него есть.
«Я тебя люблю».
Я закрыла лицо руками. Нет. Исчезнуть — значит предать. Бросить — значит подтвердить всё, во что они хотят его загнать.
Я выпрямилась и пошла дальше. Медленно, уставшая, но уже с другим ощущением. Не с решением — с обещанием.
Что бы ни было дальше, я не исчезну. Даже если страшно. Даже если больно.
Я не поехала домой.
Я понимала: если сейчас останусь одна — просто рассыплюсь. Стены начнут давить, тишина станет громче мыслей, и я окончательно сломаюсь. Поэтому я поехала к Ире.
Она открыла дверь сразу, будто ждала. Ничего не спросила — просто обняла. Крепко. По-настоящему. От этого у меня снова подкатили слёзы.
Артём уже спал. В квартире было тихо, только тусклый свет на кухне и чайник, который Ира машинально поставила греться. Мы сели за стол. Я держала кружку обеими руками, но чай давно остыл — я так и не сделала ни глотка.
— Оль… — тихо сказала она. — Говори.
И меня прорвало.
Я рассказала всё.
Про Алексея. Про его взгляд. Про то, как он спокойно, почти ласково дал понять: либо я исчезаю, либо Гриша будет тонуть дальше. Про угрозы, про этот выбор, который мне сунули в руки, будто нож.
— Он сказал, чтобы я его бросила, Ир… — голос сорвался. — Просто исчезла из жизни Гриши. Типа так будет «лучше». Для всех.
Ира сжала губы, в глазах появилась злость.
— И ты… — осторожно. — Ты думаешь об этом?
Я кивнула. Медленно.
— Я думаю… может, правда исчезнуть? — прошептала я. — Вдруг ему станет легче. Вдруг проблем будет меньше. Вдруг я — причина всего этого кошмара.
— Оля, — Ира резко наклонилась ко мне через стол. — Послушай меня внимательно.
Она взяла мои руки. Тёплые. Уверенные.
— Ты не проблема. Ты — его опора. Ты видела его глаза без тебя? Ты видела, как он за тебя держится? — голос у неё дрожал. — Если ты уйдёшь, ему не станет легче. Ему станет пусто.
Я опустила взгляд.
— А если я останусь, его отец не остановится…
— Это его грязь, не твоя, — жёстко сказала Ира. — И знаешь что? Такие, как он, выигрывают только тогда, когда ты ломаешься. Когда убегаешь.
Я молчала. Слёзы капали прямо в кружку.
— Ты любишь Гришу? — спросила она мягче.
— Больше всего, — почти беззвучно.
— Тогда не смей исчезать, — Ира притянула меня к себе. — Любовь — это не уйти, когда страшно. Любовь — это остаться, даже когда весь мир против.
Я уткнулась ей в плечо и заплакала по-настоящему. Без сдерживания.
А она гладила меня по волосам и тихо повторяла:
— Мы справимся. Слышишь? Не ты одна. Мы рядом.
-
Я сказал охране коротко, без лишних слов:
— Начинайте операцию по освобождению Гриши.
Никто не задал вопросов. И правильно. Тут вопросов быть не должно.
Я сел в машину, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Город за окном плыл серым пятном, а в голове была только одна мысль — Оля.
Эта девчонка…
Я хмыкнул.
Не уйдёт она от него. Я это понял ещё тогда, в участке. По взгляду. По тому, как она держалась, будто весь мир может рухнуть, но руки она не разожмёт. Такие не исчезают. Такие вцепляются намертво.
Глупая.
И опасная.
Я видел сотни таких женщин. Они думают, что любовь — это броня. Что чувства спасут от пуль, от тюрем, от грязи. Они не понимают, что рядом со мной ничего чистого быть не может.
Гриша…
Мой сын. Или, может, уже не мой.
Я сжал челюсть.
Я правда хотел его уберечь. По-своему. Жёстко. Криво. Но в нашем мире иначе не выживают. Я ушёл тогда не потому, что не любил. А потому что знал — если останусь, похороню их обоих.
А теперь вот она. Оля. Уак якорь. Как слабость.
Если она останется рядом с ним — он будет уязвим. Если сли она уйдёт — он сломается.
Проклятый выбор.
Машина остановилась у дома. Я вышел, не оглядываясь, и только на пороге поймал себя на мысли, от которой стало мерзко: в если я уже проиграл? Если не угрозами, не страхом, не тюрьмой — я не смогу их разорвать?
Я усмехнулся холодно. Нет. Я не проигрываю. Просто партия ещё не закончена.