21.
Я сидел на студийке, уткнувшись в ноутбук, но строки не складывались в треки. Завтра дроп альбома, а в голове — пусто и грязно одновременно. Мысли путались, бит крутился по кругу, а внутри скребло так, будто я сам себе враг. Я злился на себя, называл последними словами, потому что снова думал о ней. Об Оле. Конченый мудак — вот кто я. Упустил, сломал, но всё равно знал: я добьюсь её, как бы ни было поздно. И всё же на сердце было неспокойно, тревога сидела где-то под рёбрами, давила, не отпускала, будто что-то должно случиться.
Я встал, прошёлся по комнате, уже потянулся к куртке — выйти, закурить косяк, заглушить этот шум в голове, — как зазвонил телефон. Экран вспыхнул её именем. Оля. Я даже усмехнулся криво: вот это поворот, сама звонит.
Я принял вызов и не успел выдохнуть ни слова.
— Гриш… — её голос был тихий, сбивчивый, почти шёпот. — Пожалуйста… приедь. Помоги. Я закрылась… мне страшно. Пожалуйста.
У меня внутри всё резко оборвалось.
— Что? — я не сразу понял, о чём она. — Оль, ты где?
— Я дома, Гриша, — она всхлипнула. — Пожалуйста, помоги.
Этого было достаточно. Все мысли, весь альбом, вся злость — всё исчезло в одну секунду.
— Я еду, — сказал я и сбросил, уже хватая ключи.
Вот почему сердце было не на месте. Я это чувствовал ещё до звонка.
Я летел как сумасшедший, по ночной Москве, по красным, по встречке, вообще не соображая, сколько уже камер щёлкнуло. Похуй. Абсолютно. В голове была одна мысль — лишь бы с Олей ничего не случилось. Сердце колотилось так, будто сейчас вырвется, руки тряслись на руле, я матерился вслух, подгонял сам себя, будто от этого скорость станет ещё больше.
Машину бросил как попало, даже не закрыл. Подъезд — ступени — этажи, я почти не чувствовал ног. Дверь в квартиру была не заперта. Это ударило сильнее любого плохого предчувствия. Я зашёл тихо, осторожно, будто боялся спугнуть саму беду. На полу у порога валялись осколки стекла, блестели в свете лампы. У меня внутри всё похолодело.
— Твою мать… — выдохнул я, сам себя не узнав по голосу.
Я прошёл дальше, даже не разуваясь, прислушиваясь к каждому шороху. Где-то впереди были глухие звуки, резкие, нервные.
— Оль?.. — позвал я, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул.
Ответа не было.
И тогда я увидел его. Возле ванной стоял Арсений. Спиной ко мне. В руке — нож. Он ковырялся в замке, дёргал его, бормотал что‑то себе под нос. У меня в голове щёлкнуло. Всё. Конец.
Кровь ударила в виски, зрение сузилось, и я уже не думал — я действовал. Подошёл вплотную, так близко, что он даже не успел обернуться.
— Тебе пиздец, сучёныш, — сказал я глухо.
Он только начал поворачиваться, а я уже врезал ему со всей силы. Удар был тяжёлый, злой, накопленный. Он отшатнулся, нож звякнул, ударился о пол. Я был готов идти дальше, рвать, ломать, лишь бы он больше не приблизился к ней ни на шаг.
Я бил его, не считая ударов и не чувствуя боли. Костяшки давно разодрало, кожа лопнула, кровь была везде — на полу, на его лице, на моих руках. Мне было плевать. Абсолютно. Перед глазами стояла только одна картинка — Оля, запертая в ванной, дрожащая от страха из‑за этого ублюдка.
Он валился назад, сползал по стене, закрывал лицо руками.
— Да всё, хватит… — захлёбываясь, выдавил он. — Хватит, умоляю... Я понял…
Я схватил его за ворот и снова врезал.
— Ты понял?! — рявкнул я. — Ты, блядь, вообще понимаешь, что ты сделал, долбоёб?! Ты к ней полез, сука. К ней.
Он застонал, слова путались.
— Я… я просто поговорить хотел… она моя…
У меня крышу сорвало окончательно.
— Твоя?! — я рассмеялся, но смех был пустой, страшный. — Да ты вообще ахуел я вижу. Ты к ней больше никогда в жизни не подойдёшь, понял? Никогда.
Я уже замахнулся снова, когда вдруг услышал голос. Тихий, сорванный, до боли знакомый.
— Гриш… хватит, пожалуйста…
Я застыл.
Медленно обернулся. Дверь ванной была приоткрыта. Оля стояла там, бледная, с покрасневшими глазами, вся сжавшаяся, будто мир вот‑вот рухнет. Она смотрела не на него — на меня. И в её взгляде был страх. Не за него. За меня.
— Пожалуйста… — повторила она едва слышно.
Руки опустились сами. В ушах всё ещё шумело, сердце колотилось, но ярость начала отступать, оставляя после себя пустоту и дрожь. Я отпустил Арсения, и тот рухнул на пол, кашляя и хватая воздух.
Я глянул на Олю — она стояла, прижав руки к груди, будто всё ещё защищалась, потом перевёл взгляд на Арсения. Во мне снова что‑то щёлкнуло, холодно и чётко. Я схватил его за шиворот, резко поднял с пола и потащил к выходу. Он спотыкался, что‑то бормотал, пытался вырваться, но сил у него уже не было.
Дверь распахнулась, подъезд встретил нас тусклым светом и эхом чужих шагов. Я буквально вышвырнул его за порог, так что он глухо ударился о стену.
Я наклонился к нему, почти шепча, но так, что у него задрожали губы:
— Если я увижу тебя ещё хоть раз… возле неё, возле этого дома, вообще рядом с её жизнью — я тебя убью. Клянусь своей жизнью. Ты меня понял?
Он только кивнул, хватая ртом воздух и держась за разбитое лицо.
Я захлопнул дверь. Щёлкнул замок. Потом второй. И только тогда позволил себе выдохнуть.
Развернулся к Оле.
-
Мне было страшно. По‑настоящему, до дрожи в костях. Я боялась, что он его убьёт. Боялась, что Гриша сам поранится, что всё это выйдет из‑под контроля и уже никогда не остановится. Когда он вынес Арсения из квартиры и захлопнул дверь, я стояла как вкопанная, а потом просто сломалась — слёзы хлынули сильнее, чем раньше, будто всё, что я держала в себе, разом вырвалось наружу.
Гриша развернулся ко мне, увидел меня — и его лицо сразу изменилось. Он подошёл быстро, но осторожно, будто я могла рассыпаться от одного резкого движения.
— Олюсь, ты чего… — голос у него дрожал. — Ну всё, тихо, всё уже.
Он обнял меня, крепко, по‑настоящему, и я уткнулась ему в грудь, закрыв лицо руками. Я задыхалась слезами, тело трясло, ноги не держали. Он был тёплый, живой, настоящий — и только это не давало мне окончательно провалиться.
Он чуть отстранил меня, опустился, чтобы быть со мной на одном уровне, и я почувствовала, как его пальцы аккуратно касаются моего лица. Он убирал слёзы, медленно, бережно, будто боялся сделать больно.
— Всё, — тихо сказал он. — Успокойся. Ты его больше не увидишь. Никогда. Я тебе обещаю.
Я всхлипнула, вдохнула глубже. Его руки были уверенными, настоящими. Я держала его за ладони, цеплялась за них, как за якорь, и смотрела в его зелёные глаза. Они были… мокрые? Я даже не сразу поверила.
Я слабо усмехнулась сквозь слёзы и дрожащим голосом спросила:
— Ты что… плачешь?
Он отвёл взгляд, выдохнул.
— Та нет, — пробормотал. — Не переживай.
Потом снова посмотрел на меня, уже серьёзно, напряжённо:
— Он тебя не тронул?
— Нет, — прошептала я. — Но я… я испугалась.
И только тогда я снова обняла его. Уже не в панике — в благодарности. В ощущении, что я не одна. Я прижалась к нему и тихо сказала:
— Прости меня… за то, что вспылила тогда. И спасибо тебе.
Он обнял меня в ответ, медленно поглаживая по спине, успокаивая, как будто мы могли так просто стереть всё, что произошло.
— Это ты меня прости, — сказал он негромко. — За то, что не объяснил тебе всё нормально.
Это был бы идеальный момент для признания, да? Такой, из фильмов — когда всё уже сказано без слов, когда сердце стучит громче мыслей. Но мы оба не осмелились. Слишком много было между нами — боли, злости, недосказанности. И вместо главных слов я тихо сказала:
— Останешься со мной?
Он даже не задумался.
— Я бы и так остался.
От этого стало тепло и страшно одновременно. Я кивнула, сглотнув, и добавила, будто между прочим:
— Но сначала… давай обработаю руки. Как-никак.
Он усмехнулся краем губ.
— Я бы отказался, — сказал хрипло, — но не могу.
Я повела его на кухню, глубоко выдохнула ещё раз, будто только сейчас позволила себе расслабиться. Достала аптечку, ватку, спирт. Руки всё ещё немного дрожали, но я старалась быть спокойной. Посадила его на стул и сказала:
— Если будет печь — говори.
Он ничего не ответил. Просто смотрел. Я не придала этому значения, взяла его ладонь в свои руки — и замерла на секунду. Она была большой. Тёплой. Грубой. По сравнению с моей — я действительно чувствовала себя куклой. Маленькой. Уязвимой.
Я аккуратно прикладывала ватку к костяшкам, медленно, стараясь не делать больно. Спирт щипал, я видела это по тому, как напрягались его пальцы, но он молчал. Ни звука. Только взгляд — тяжёлый, внимательный, будто он запоминал каждое моё движение. Мне казалось, что он смотрит не на руки, а сквозь меня.
Я закончила, убрала всё обратно, выпрямилась и сказала тихо:
— Всё.
Подняла глаза. Он всё так же сидел на стуле, не двигаясь, и смотрел на меня. Но теперь — с улыбкой. Мягкой. Совсем не той, к которой я привыкла.
— Ты чего? — удивлённо спросила я.
Он ничего не ответил сразу. Просто потянулся ко мне, взял моё лицо в ладони, большими пальцами легко коснулся щёк.
— Ты такая красивая, — сказал он тихо.
И поцеловал меня.
Ладони легли ему на щёки, тёплые, чуть дрожащие. Он даже не вздрогнул, будто ждал этого с самого начала. Наши губы встретились медленно, осторожно, как если бы мы оба боялись спугнуть момент.
Поцелуй был нежным, не жадным — в нём не было спешки, только чувство. Как будто внутри что-то взрывалось маленькими салютами: не громко, не ярко напоказ, а глубоко, где-то под рёбрами. Мне не нужно было слов, не нужно было объяснений. Всё, что я не решалась сказать, всё, что прятала за упрямством и злостью, вдруг стало понятным именно так — через прикосновение губ, через его дыхание, через то, как он осторожно держал меня, словно я могла исчезнуть.
Я поняла в этот момент: он мне не безразличен. Совсем. И, наверное, уже давно.
Он отстранился первым. Очень аккуратно. Его пальцы коснулись моей щеки, и он бережно заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо. Посмотрел так, что у меня снова перехватило дыхание — спокойно, уверенно, без тени сомнения.
— Я люблю тебя, — сказал он тихо, но так, что эти слова остались во мне надолго.
-
Такая милашная глава вам на ночь🥹Как вам? Как думаете, будет ли у них все хорошо? Ваши предположения, что будет дальше? Жду отзывы🫶🏻💞