17.
Гриша катал Адель на качелях. Мы были уже совсем рядом с морем — воздух солёный, влажный, тёплый даже под вечер. Я сидела на лавочке, чуть в стороне, вытянув ноги. Это место я обожала всей душой. Здесь всегда было спокойно. Скоро закат — небо уже начинало медленно менять цвет.
Я устала. Честно. Хотелось домой, в тёплую постель, уснуть без мыслей. Испания… я так её люблю. Всегда любила.
Я бросила взгляд на них. Гриша стоял за качелями, аккуратно подталкивал Адель. Она что-то взахлёб ему рассказывала, размахивая руками, а он смеялся — искренне, по-настоящему. Не напоказ. В какой-то момент он ткнул пальцем в мою сторону и что-то сказал ей. Что именно — я не услышала, но Адель тут же посмотрела на меня и широко улыбнулась.
Потом она спрыгнула с качелей и побежала к песочнице, где уже копались другие дети.
Я не сразу заметила, как Гриша пошёл в мою сторону. Он подошёл, сел рядом. Слишком близко. Достал из кармана пачку сигарет.
— Не при Адель, пожалуйста, — тихо сказала я.
Он посмотрел на меня секунду, потом кивнул:
— Как скажешь.
И убрал сигареты обратно. Откинулся на спинку лавочки, закинув руку.
— Адель хорошая, — сказал он вдруг. — Прям как ты.
Я глянула на него предупреждающе.
— Ладно, — усмехнулся он. — Я понял.
Я отвернулась к морю. Волны тихо накатывали на берег, солнце медленно тонуло в воде. Я делаю всё не так. У нас странное напряжение — будто мы оба тянем канат, но в разные стороны.
Я прочистила горло, не глядя на него:
— Со здоровьем… что у тебя? Ты говорил, что проблемы какие-то.
Господи, я так туплю, когда переживаю. Ненавижу это.
Он усмехнулся:
— Панкреатит был в прошлом году. В этом уже лучше, но есть вещи, которые мне нельзя.
Я повернулась к нему:
— Например?
Он чуть наклонился ко мне, понизил голос:
— Например… мне нельзя смотреть на других кроме тебя.
И посмотрел прямо в глаза.
Он будто улыбнулся глазами. Его взгляд метался — от моих глаз к губам, обратно. Мне стало тревожно. И приятно. Чёрт возьми, слишком приятно.
Я неловко отвела взгляд и тихо сказала:
— Гриш… я же просила.
Он резко выдохнул и усмехнулся, уже без той мягкости, что была минуту назад.
— Та бля… что не так? — сказал он, глядя куда-то мимо моря. — «Мы разойдёмся», да? Ну да, мы скоро разойдёмся. Так давай пользоваться моментом. Насрать, что будет дальше. Просто наслаждайся тем, что есть сейчас. А потом разойдёмся и забудем друг друга. Всё.
Я аж замерла. Слова будто пощёчину дали.
— То есть… — я медленно повернулась к нему, — для тебя вот так нормально? Крутить мутки с девушкой, а потом забыть её? Просто вычеркнуть, будто ничего и не было?
Он пожал плечами. Не ответил. И этого молчания мне хватило.
— Извини, — сказала я уже тише, но жёстко, — но я так не умею. Я предпочитаю придерживаться контракта.
Я посмотрела на него в последний раз. Взгляд у него был тяжёлый, злой — скорее на себя, чем на меня. И я встала.
Пошла к Адель.
Она сидела в песке, сосредоточенно что-то строила, вся в своём детском мире.
— Аделька, пойдём домой? — мягко сказала я, присаживаясь рядом.
Она тут же надула губы:
— Ну я не хочу… мне тут весело.
— Пойдём, — я улыбнулась. — Я тебе на ночь почитаю.
Адель задумалась, посмотрела на море, потом на качели, потом вдруг сказала:
— А если Гриша почитает, то идём.
И, не дожидаясь ответа, встала, вытряхивая песок из штанов.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Больно. Глупо. Несправедливо.
Я подняла взгляд на Гришу. Он стоял чуть поодаль и смотрел на нас. И я не знала, что хуже — то, что он сказал… или то, что какая-то часть меня всё равно хотела верить, что он не имел в виду именно это.
Я отвернулась.
Я всё делаю правильно. Так надо.
Просто… почему тогда так тяжело в груди?
Мы шли домой молча.
Точнее, Адель шагала рядом с Гришей, что-то ему тихо рассказывала, размахивая руками, а я плелась чуть позади. Смотрела им в спины и думала. Много думала. О глупом контракте. О словах, сказанных у моря. О том, как легко всё ломается, даже если ты изо всех сил стараешься ничего не строить.
Уже у дома я остановилась и тихо окликнула его:
— Гриш… Адель хочет, чтобы ты ей почитал на ночь. Иди к ней, она тебе всё покажет и расскажет.
Он просто кивнул. Без шуток. Без лишних слов. И пошёл к ней.
В гостиной сидели мама с папой. Телевизор тихо бубнил что-то фоном. Я подошла к ним.
Папа сразу поднял глаза и прищурился:
— Опа, привет, дочурка. Чего такая грустная?
— Да устала немного, — пожала я плечами.
Он посмотрел на меня внимательно, по-отцовски строго:
— А Гриша точно не обижает? Автомат рядом, если что.
Я удивлённо хмыкнула и рассмеялась:
— Пап, ты что. Конечно не обижает. Успокойся.
Я наклонилась, чмокнула его в щёку, потом повернулась к маме:
— Я наверх пойду.
— Ты не голодная? — сразу спросила она.
— Нет, спасибо.
Я поднялась по лестнице и, проходя мимо комнаты Адель, остановилась. Не специально. Просто… ноги сами.
Из-за двери доносился его голос. Спокойный, ровный. Он читал какую-то сказку — про принцессу, дракона и дорогу домой. Я аккуратно заглянула внутрь.
Адель лежала в кровати, укрывшись почти с головой, глаза уже слипались.
А Гриша сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, держал книжку и читал, иногда меняя голоса, будто старался.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
Он был бы хорошим отцом.
Это точно.
Я уже была у себя в комнате.
Остановилась у окна, не включая свет. Барселона внизу жила своей ночной жизнью: редкие машины, тёплый жёлтый свет фонарей, чьи-то голоса где-то далеко. Всё было таким родным… и таким тяжёлым внутри.
Я смотрела в темноту и думала, что не смогу долго держать это в себе.
Я ненавижу врать. Ненавижу притворяться, делать вид, что всё нормально, когда внутри узел за узлом. А тут — контракт, чужие ожидания, родители, Адель… и он. Самый сложный пункт во всём этом списке.
Я слишком много чувствую. Всегда.
И знаю себя: я либо держу дистанцию, либо падаю с головой. А сейчас я где-то посередине — и это самое страшное место. Делать вид, что мы «пара», улыбаться, шутить, жить под одной крышей и при этом постоянно одёргивать себя: не привязывайся. Это выматывает. Давит. Забирает силы.
Я тихо выдохнула, почти со злостью на саму себя.
Зачем я вообще в это ввязалась?
Дверь за спиной скрипнула, и мои мысли оборвал его голос:
— Почему не ложишься ещё?
Я вздрогнула и обернулась. Он стоял в дверях, спокойный, чуть усталый, будто этот день тоже выжал из него всё.
— Сейчас буду, — ответила я тише, чем хотела.
И снова поймала себя на мысли, что даже его голос действует на меня слишком сильно.
-
Утро началось без спешки. Сегодня ни рынков, ни прогулок — по плану дом, свои люди и запах мяса на мангале. Испанское «ничего не делать» в лучшем его проявлении. Я даже с самого утра растолкала Гришу — он ворчал, зарывался лицом в подушку и делал вид, что не слышит, но всё-таки встал.
Мы крутились на кухне вместе с мамой. Дом постепенно наполнялся шумом, голосами, звоном посуды. На мне был фартук — тот самый, старый, в котором я когда-то ещё ребёнком мешала тесто рядом с мамой. Я замешивала тесто для пирога, руки по локоть в муке.
— Мам, а кто будет? — спросила я, не поднимая головы.
— Тётя Мила с Платоном, Пушковы придут, — ответила она, проверяя духовку.
— А, понятно, — протянула я и краем глаза посмотрела на Гришу.
Я раздавала ему указания, будто так и надо: — Огурцы мельче режь. Да, вот так. Помидоры потом.
Он молча кивал и шинковал салаты. И, чёрт возьми, получалось у него действительно хорошо. Сосредоточенный, спокойный, с закатанными рукавами — слишком домашний вид для человека, с которым у меня контракт.
Когда с тестом было покончено, я пошла к раковине вымыть руки. И именно в этот момент мы столкнулись.
Он как раз развернулся — и мы оказались слишком близко.
Неприлично близко.
Я подняла глаза — и утонула. Его взгляд был тёплым, внимательным, таким, от которого подкашиваются ноги без всякого разрешения. Он дышал мне прямо в лицо, и я чувствовала этот чёртов запах — знакомый, уже опасно привычный. Мир вокруг будто на секунду исчез.
Сердце дало сбой. Один удар. Второй. Слишком громко.
Я первая пришла в себя, резко опустила взгляд и повернулась к раковине. — Я… руки помою, — пробормотала я, будто оправдываясь.
Холодная вода ударила по ладоням, а внутри всё равно было горячо.
Оля, соберись. Это просто взгляд. Просто кухня. Просто утро. Ничего больше.
-
Я стоял рядом, делая вид, что всё нормально, а внутри — перекосило.
Сука, кто ж она такая, что так засела в голове?
Я видел это тысячу раз: кухни, утро, близость, взгляд — и обычно мне было плевать. Ну столкнулись, ну посмотрели, дальше живём. А тут — будто кто-то резко нажал на тормоз внутри меня. Не тело среагировало первым. Мозги. Это и бесило больше всего.
Я — не тот Ляхов, которому важны взгляды, паузы и тишина между словами. Мне всегда было проще: быстро, громко, без обязательств, без серьёзных отношений. Потрахушки, туры, города, лица — всё смешивалось в одно. Без последствий. Без мыслей по утрам.
А с ней… Я ловлю себя на том, что запоминаю, как она стоит, как дышит, как отворачивается, когда ей неловко. Как сжимает пальцы под водой, будто пытается удержать себя. И это уже не про «переспать и забыть». Это про «не тронь — сломаешь».
Она во мне что-то изменила. Я это чувствую кожей. И если изменила — то это, блядь, что-то серьёзное.
Самое паршивое — я понимаю, что она права. Контракт. Границы. Не приближаться. А я смотрю на неё и думаю: поздно. Я уже внутри. И вылезти без потерь не получится.
И от этого становится страшно. Потому что я знаю себя. И знаю, чем обычно всё заканчивается, когда мне не всё равно.