18.
Всё было почти готово.
Я стояла у себя в комнате перед зеркалом, в последний раз поправляя волосы и одёргивая тёплый коричневый костюм. Он сидел идеально — не вызывающе, но уверенно. Такой, в котором не прячешься, но и не кричишь. Волосы я оставила распущенными, макияж — спокойный, без перегруза. Хотелось выглядеть собой. Не больше.
Гриша где-то во дворе с папой — помогал, носил, что-то там мужское, важное. Я даже улыбнулась этой мысли. Он легко вписался. Слишком легко для человека, который по контракту.
Пока есть пару минут, расскажу про гостей — чтобы вы понимали, в какую атмосферу я сейчас иду.
Тётя Мила — моя двоюродная тётя. В целом хорошая женщина, добрая, простая, любит поговорить и всегда лезет с расспросами, но без злобы. А вот её сын…
Платон.
Он младше меня на два года, и в десятом классе у него, видимо, что-то щёлкнуло в голове. Начал бегать за мной, писать, поджидать после школы, строить из себя героя. Я его тогда жёстко, но честно отшила. Без надежд и «давай останемся друзьями». Он, конечно, обиделся.
И теперь я прямо представляю его лицо, когда он увидит меня с Гришей.
Не просто с парнем. А с таким парнем.
Пушковы — это уже папина линия.
Дядя Боря — двоюродный брат папы, мужик нормальный, громкий, любит мясо и разговоры «за жизнь». Его жена Евгения… тоже в целом нормальная, но с этим тонким налётом зависти. Такой, знаешь, когда улыбается, а глазами считает — кто как живёт, кто в чём одет и у кого муж лучше.
Я вздохнула, ещё раз глянула на себя в зеркало.
Вроде всё.
И тут внутри кольнуло:
Господи, только бы без сцен. Только бы этот день прошёл спокойно.
Я вышла из комнаты, закрывая за собой дверь, и уже на лестнице услышала голоса со двора. Папин смех. Гришин — ниже, хриплее.
Я вышла во двор.
Мы решили сидеть в беседке — там уютно, по-домашнему. На большом столе уже стояли блюда: салаты, хлеб, соусы, тарелки аккуратно расставлены. Гриша стоял у мангала и жарил мясо, уверенно, спокойно, будто делал это здесь всегда. Солнце светило мягко, по-осеннему тёпло, поэтому холода почти не чувствовалось, но я всё равно принесла пледы — так уютнее, так правильнее.
В воздухе пахло дымком, мясом и чем-то очень родным.
На секунду мне даже показалось, что всё… нормально. Слишком нормально.
И тут раздался звонок в калитку.
Папа как раз таскал дрова и, не оборачиваясь, крикнул: — Олька, открывай, пришли!
Я только успела заметить, как Гриша мельком глянул на меня — быстро, цепко — и пошла к калитке.
За ней стояла тётя Мила, вся такая громкая, улыбчивая, в своём стиле.
— Ого, какой сюрприз! — воскликнула она, распахивая руки. — Оля, да ты так выросла! Красавица просто!
— Здравствуйте, тётя Мила, — улыбнулась я и обняла её.
Чуть позади стоял Платон.
И… да, он возмужал.
Подрос, плечи стали шире, лицо строже. Блондин, голубые глаза — не мой типаж, совсем. Но в этих глазах всё равно читалась старая неуверенность, будто он до сих пор не знает, куда деть руки и взгляд.
— Ого… привет, — сказал он чуть смущённо. — Рад видеть.
— Не удивлюсь, — усмехнулась я. — Я тоже.
Мы дружески обнялись, коротко, без лишнего.
И именно в этот момент я физически почувствовала, как мне сверлят спину взглядом.
Даже гадать не пришлось — я прекрасно знала кто.
Мы прошли во двор. И как только я шагнула в беседку, я поймала этот взгляд.
Гриша.
Он уже не жарил мясо. Просто стоял у мангала, держал щипцы, и смотрел на меня. Не зло. Не открыто. А вот так — тяжело, внимательно, будто что-то внутри него резко включилось.
Я сделала вид, что ничего не заметила.
Но внутри всё сжалось.
Вот и началось.
Чуть позже к нам присоединились Пушковы.
Дядя Боря сразу же улыбнулся, расправил плечи и сказал:
— Ого, как выросла моя красавица! Рад тебя видеть!
Он был большой добряк, такой, с кем всегда тепло, спокойно. Обнимал крепко, и сразу ощущалась родственная забота.
А вот тётя Женя… с первого взгляда видно — здесь будет напряжение.
Позже мы остались вдвоём на кухне на пару минут, и она не удержалась:
— Какая ты красивая! Неужели к косметологу ходишь? — её голос был слегка пронзительным, глаза оценивающими.
Я улыбнулась, ровно и уверенно:
— Я вас разочарую, — сказала я. — Это моя натуральная красота.
Она хмыкнула, едва заметно, ничего больше не сказала.
Честно говоря, у меня действительно была природная красота, лёгкая, свежая.
А Евгения… ну, всё понятно. Вся в филерах, яркая, нарочитая. Но она лишь хмыкнула и промолчала.
Я слегка приподняла бровь, внутренне наслаждаясь победой в этом маленьком «поединке». И тут в комнату зашёл дядя Боря с широкой улыбкой, и разговор о красоте затих сам собой.
Мы уже все сидели за столом, смеялись, разговаривали, а перед нами стояли бокалы с шампанским. Рядом, конечно же, был Гриша.
Тётя Мила, вся такая любопытная и милая, наклонилась ко мне и спросила:
— Олечка, а кто этот молодой человек?
Я самодовольно улыбнулась и ответила:
— Это мой молодой человек.
И тут я заметила пронзительный взгляд Платона. В этот момент рука Гриши легла на мою талию. Я резко глянула на него, пытаясь аккуратно убрать его руку, но он лишь наклонился ко мне и тихо сказал:
— Не порть нашу идеальную пару, смотри, как твой платончик от ревности щас разъебется.
Я лишь улыбнулась, слегка нервно, и сказала:
— Но не переигрывай.
Наш разговор прервала тётя Женя, которая с любопытством спросила:
— А сколько вы вместе?
Мы с Гришей одновременно ответили, но немного по-разному: я сказала:
— Месяц.
А:
— Две недели.
Я его слегка ущипнула за бок, и он понял, что ошибся. Мы и вправду знакомы две недели, но как он сказал, чтобы не портить "идеальную пару" я сказала месяц. Тётя Женя завистливо глянула, промолчала, но её взгляд был полон недовольства.
Мама, почувствовав напряжение, рассмеялась и сказала:
— Та чего мы, давайте отдыхать, так давно не виделись!
Все подняли бокалы, и мы одновременно чокнулись. Даже Гриша, слегка смущаясь, сделал маленький глоток.
В этот момент я поняла: пусть контракт и правила между нами, но сейчас, среди семьи, он был просто рядом, обычным, спокойным, и это ощущение было невероятно… тёплым.
Утро в аэропорту было свежим, прохладным, но ясным, словно сама Испания провожала нас в путь. Мы стояли у выхода на посадку, каждый как-то по-своему погружён в мысли. Мама держалась за руку папы, и я видела, как она слегка волновалась, стараясь держать улыбку. Адель же стояла рядом с Гришей, который присел к ней, чтобы ей было удобнее. Он лёгким движением поддерживал её плечо, и девочка смело обхватила его руками, не замечая глаз посторонних — только своих эмоций и настоящего доверия.
— Ты же приедешь ещё к нам, правда? — спросила Адель, глядя на него с надеждой в глазах.
Гриша перевёл взгляд на меня. Лёгкая улыбка скользнула по его лицу, глаза блеснули тёпло:
— Если Оля возьмёт с собой, то приеду.
Адель широко раскрыла глаза, как будто услышала самые чудесные слова на свете, но тут же поникла, понимая что её уже любимый Гриша уезжает. Её глазки наполнились слезами, губы задрожали и тут же обняла его, крепко, искренне:
— Я тебя люблю.
Он мягко обнял её в ответ, провёл рукой по спине, словно защищая и поддерживая, и тихо сказал:
— Я тебя тоже, маленькая.
Затем Гриша немного отстранился, снял с руки браслет из радужных смайликов — яркий, весёлый и тёплый — и протянул Адель:
— Это тебе от меня. И когда увидишь его, вспоминай обо мне.
Адель уже расплылась в улыбке, взяла браслет и надела его на руку, сжимая кулачок так, будто он хранил в себе всю заботу и тепло Гриши. Родители, наблюдая за этим, тихо улыбались. Папа обнял нас с мамой:
— Ну что, вам пора.
Я прижалась к ним и прошептала, ощущая, как сердце сжимается от предстоящей разлуки:
— Я вас люблю.
Мама чуть-чуть прослезилась, глаза её блестели, но она улыбалась:
— Идите, дети мои, я вас люблю.
Гриша подошёл к маме, склонил голову и сказал с лёгким поклоном:
— София Николаевна, ну что вы.
Он поцеловал её руку так уважительно, будто это был древний ритуал почтения, а потом пожал руку папе. Папа, хмыкнув и с явным удовольствием, сказал:
— Не забывай, автомат у меня всегда под рукой. Давай удачи, не тупи.
Я подошла к Адель, и она чуть не заплакала. Её глазки блестели, ротик дрожал от эмоций. Я крепко обняла её:
— Обещаю, что приеду после Нового года.
Она ещё раз прижалась ко мне, потом повернулась к Грише. Он, присев рядом, аккуратно обнял её, провёл рукой по спине. Девочка закрыла глаза, ощущая его заботу.
Я стояла в стороне и наблюдала: маленькая, беззащитная, но счастливая. А сердце моё сжималось — тяжело отпускать близких, тяжело прощаться с детством и теплом. Но я знала: скоро снова буду здесь, и эти мгновения, наполненные смехом, объятиями и вниманием, навсегда останутся в памяти.
Гриша же смотрел на нас тихо, его взгляд метался, но в нём было что-то мягкое, почти трепетное. Он тоже чувствовал это, и я догадывалась, что внутри у него настоящая буря эмоций, но наружу он выдавал лишь лёгкую улыбку. А я понимала, что эти минуты — маленькое счастье перед большим миром, который ждёт нас за дверью аэропорта.
-
Мне эта поездка реально зашла. Родители Оли — нормальные, тёплые, настоящие, сразу видно, что люди, которые умеют держать семью. Адель… эта маленькая шустрая бомбочка. Бегает, смеётся, обнимает так, что прям зацепило.
Честно, надеюсь, что эта поездка нас сблизила. Хоть она и держала дистанцию, я видел, как она на меня глядела, слышал каждое её «не приближайся». Но между нами что-то реально щёлкнуло, не контракт, не правила, а что-то своё.
Я понял, что впервые за долгое время хочу кого-то реально беречь. Не для игры, не для кайфа — а просто потому что этот человек важен. Оля важна. А маленькая Адель… они теперь часть моего мира, и я это ощущаю.
И знаешь что? Хочу сюда вернуться. Не только к этим улицам, к солнцу и морю… а к этим моментам, когда смотришь на кого-то и понимаешь: вот оно — настоящее. И это чувство со мной даже после того, как самолет взлетает.