Prise of signature

Глава 12.
Бегство?

Комната была непривычно тихой. Свет пробивался сквозь плотные шторы тусклым, неуверенным светом, словно сам день боялся нарушить покой, который здесь воцарился. Ян Чонвон открыл глаза и обнаружил, что мир вокруг кажется не таким, как раньше: потолок тот же, но дыхание чужое. Постель та же, но тело, как чужое. На миг он не понял, где он, почему вокруг никого нет. Насколько давно он уснул? Два дня, три? Сердце в груди тупо отбивало ритм, который казался не его собственным.

Он попытался пошевелиться... мышцы отвечали с трудом. Голова кружилась, мир дрожал. Чонвон сел, облокотился на локти, и мир накренился снова. Он увидел руку, свою руку такую бледную, с тонкими прожилками вен, кожу чуть коричневатую от постоянного недосыпа и стресса. В пальцах ощущалась легкая дрожь. Кто-то постарался аккуратно уложить подушку, но в комнате не было ни одного знакомого предмета его прежней логики, ни графиков, ни документов, лишь тихая пустота.

- Два дня? - пробормотал он самому себе, голос хрипел. - Почему меня никто не будил?

В голове туманился план последних недель: пресс-конференция, взгляд отца, экран, где мелькали слова о реструктуризации, как страшные приказы, и кровь дедушки, которая вдруг оказалась не только метафорой. Воспоминания толпились, переплетаясь, и каждое новое воспоминание давило как тяжёлый камень. Он попытался встать, но ноги почти не слушались. Чонвон оперся на край кровати, пальцы вонзились в мягкую ткань, и ему пришлось приложить все силы, чтобы подняться.

Сделать первый шаг было мучительно; он пошатывался, поддерживаясь о стены. Коридор тихо отвечал на его прикосновения картины чуть покачивались, ковер мягко скрипел. " Почему никто не разбудил?" - возвращалась мысль, как будто в доме царил враждебный забывчивый шторм. Двое суток сна.. ну и что? Может, его тело просто отключилось. Может, дух наконец сдался под тяжестью сделанного. Он не знал ответа, и это знание грызло его хуже любого ножа.

Спуск по лестнице был мучением. Каждый шаг отдавался в каждом суставе. Когда он вошёл в гостиную, сердце остановилось на миг. Комната была заполнена венками, словно сюда пришёл лес из чёрных цветов. Они стояли рядами и касались потолка тенями. Люди в черном, с лицами, изрезанными усталостью и подслушанными словами заполняли пространство, будто тень вечности развернулась прямо здесь. Разговоры были приглушённые; тут и там слышались всхлипы, где-то тихие, где-то громкие, но почти все ю прощальные.

Он обошёл комнату, прикладывая ладонь к спинкам кресел, будто эти опоры могли сказать ему, где он. В дальнем углу, почти у окна, сидела Инджи. Она была в чёрном, как все, но казалось, что цвет её одежды не мог заглушить ту внутреннюю яркость, которую он привык видеть в её жестах, в её мимике. Сейчас её лицо было отрешённым, она смотрела в одну точку вдали, и глаза, казалось, смотрели не на гостей, не на венки, а за стены, туда, где ещё недавно был дом её отца.

Чонвон подошёл к ней медленно, кряхтя от боли в теле не только физической, но и другой, глубже. Она не обернулась сразу. Он дотронулся её локтя, и она вздрогнула, словно вернувшись из другого мира.

- Инджи? - его голос казался чужим, хриплым, он не хотел звучать слабо, но внутри что‑то ломалось. - Что здесь происходит?

Она встала быстро, прошлое тревоги примкнуло к движению. Она подошла ближе, глаза её наполнились тревогой.

- Чонвон, ты проснулся? - в её голосе было столько заботы, что он внезапно ощутил, насколько был истощён. - Ты... ты как себя чувствуешь?

- Почему никто меня не будил? - повторил он, и на этот раз в словах проскользнуло раздражение и растерянность. - Почему я спал двое суток?

Она прикрыла ладонью его щеку, прошла пальцем по шраму, который возник теперь не на коже, а в виде постоянной тревоги.

- Ты устал, - сказала она тихо. - Ты был весь в делах, потом твой дед ... он... - она запнулась, поняла, что слова не идут, ей не хватало воздуха, чтобы сказать остальное. - Дедушка умер, Чонвон.

Эти слова как будто свалили на него еще одну массу. Сначала непонимание, затем оцепенение. Его лицо побледнело, словно свет ушёл. На мгновение в его глазах не отразилось ни эмоции, ни реакции, только пустой серый свод. Он стоял и слушал, как будто слышал их через толщу воды.

- Что ты сказала? - спросил он, но в его голосе не было ни запроса, ни надежды лишь механическое воспроизведение.

- Ян Доюн умер, - повторила она, и теперь голос её дрогнул. - Сердце не выдержало, после эфира... он упал в кабинете. Врачи... ничего не смогли сделать.

Люди вокруг замерли, а разговоры потухли, и на глазах у присутствующих Инджи и Чонвон оказались вовлечены в тихую личную сцену, неуместную и в то же время необходимую. Вдруг, словно из толщи присутствующих, вышел Ян Гынсок. Его лицо было завуалировано маской, которую он носил всегда. Он подошёл к сыну и положил руку на его плечо. Тот жест был прост, но в нём было желание ощутить власть, отправить через прикосновение напоминание о том, кто здесь хозяин. Чонвон почувствовал, как под кожей защемило не то чтобы физическая боль, скорее укол, который пронзил до самого корня. Он инстинктивно убрал руку от себя, мостик между ними рухнул, и, не сказав ни слова, Чонвон, хромая, направился наверх. Его шаги были быстрыми и острыми.

Инджи не выдержала. Она бросилась за ним, заслоняя собой людей, которым не место в этих личных событиях.

- Чонвон! - позвала она, подбегая. - Подожди! Что с тобой?

Он вошёл в их комнату, не закрывая двери, и, не глядя на неё, направился прямо в ванную. Закрыл дверь на щеколду. Сердце Инджи колотилось, но она осталась у порога, не решаясь войти, ощущая, что сейчас произойдёт что‑то большее, чем слова.

В ванне вода уже бежала, звук капающей струи казался ему единственной реальностью, которой он ещё можно было довериться. Он включил кран погромче, как будто пытался заглушить внутренний свист. В зеркале отражалось его лицо.. усталое, искусственно бледное, с теми же синяками под глазами, которые месяцами не смыкали сна. Губы сухие, бледные, а взгляд пустой, отгороженный от мира.

Он посмотрел на себя и не узнал.

- За что, - подумал он вслух, и эти слова были не вопросом к миру, а обвинением самому себе. - За что я это сделал? Ради чего я уничтожил то, что было моей кровью? Что я получил взамен?

Он ударил кулаком в зеркало так, что стекло дало треск, и по ванной разлетелись мелкие звёзды осколков. Холод врезался в ладонь, боль взорвалась, как вспышка. Рука его тут же покрылась красными яркими пятнами. Кровь капала, расплывалась по кафелю. Внезапно всё, что держало его образ сильного, непоколебимого человека... сорвалось.

Инджи вбежала и застыла, не успев сдержать крик ужаса. Она увидела, как он свалился на пол у зеркала, голова упиралась в холодный кафель, а руки дрожали, словно ослабшие ветви. Он плакал. Это было не просто слёзы это были рыдания человека, который годами сдерживал все эмоции, всё, что могло выдать его слабость. Плакал долго, сначала тихо, потом всё громче и грубее, пока не терял звук. Инджи опустилась рядом, не задумываясь, и присела на холодный пол. Она обвила его плечи руками, прижала к себе.

- Почему ты не сказал мне раньше? - прошептала она ему в ухо, гладя его по спине, пытаясь согреть дрожащую спину. - Я бы... я бы помогла.

Он всхлипнул, лицо его было мокро от слёз и крови, и он ответил сквозь зубы. - Я не хотел, чтобы ты страдала из‑за меня. Я думал, что если смогу всё контролировать, если смогу перевернуть ситуацию, то смогу защитить тебя. Я думал, что могу вынести всё. Я ошибался.

Инджи осторожно убрала кусочки стекла, которые застряли в коже его ладони, стараясь не причинить ещё большей боли. Её пальцы были быстры и аккуратны. Она вымыла рану, сжимая его ладонь, и затем, в привычном жесте, вынесла бинт и начала аккуратно перевязывать порез.

- Я боюсь, Инджи, - признался он, и это признание прозвучало как взрыв. - Я боюсь, что я слишком много взял на себя. Боялся, что этим спасением я убью тебя. Боялся, что цена будет выше, чем я предполагал. Я не могу вернуть всё, - он ответил, глядя на её руки, которые так точно двигались по его коже. - Я вернул акции, которые правили твою жизнь, но не могу вернуть твоё детство, не могу вернуть ночи, которые ты проведёшь, боясь, что очередной удар истории тебя настигнет. Я думал, что если сниму с себя одну ответственность, другая исчезнет сама, но ответственности появляется в сто раз больше.

Инджи продолжала бинтовать, мягко разговаривая с ним, как с ребёнком, которого нужно успокоить.

- Ты для меня не груз. Ты человек, который ошибался и пытался загладить ошибки. Ты не обязан быть идеальным. Ты имеешь право быть слабым. Твой плач не делает тебя никчёмным. Ты просто человек. Боишься, что я останусь с тобой и буду терпеть последствия? - спросила она, едва улыбнувшись в уголках губ. - Страх это плохо, но он не повод сбегать.

- Я не собирался сбегать.