6. Стеклянный пульс
Глава 6.
Стеклянный пульс
Тишина в особняке семьи Ян имела свойство накапливаться. К трем часам ночи она становилась почти осязаемой, тяжелой, как толща воды в глубоком колодце. Инджи лежала в своей постели, уставившись в потолок, и слушала эту тишин. Она знала ритм этого дома. Она знала, когда затихают шаги прислуги, когда выключается свет в холле, и знала, что свет в кабинете Чонвона на первом этаже не гаснет никогда. Последнюю неделю он возвращался из главного офиса "Yang Garden" далеко за полночь, а затем еще долгие часы проводил за документами.
Её ненависть, подпитанная найденными отчетами о банкротстве, должна была радоваться его изнеможению. Она должна была злорадствовать, видя темные круги под его глазами и то, как его пальцы всё чаще и нервнее крутят ремешок часов, но вместо триумфа она чувствовала странное, зудящее беспокойство. Это было похоже на наблюдение за механизмом, который работает на пределе своих возможностей, издавая тонкий, едва слышный скрежет металла о металл.
Инджи встала, накинула халат и вышла в коридор. Ей хотелось пить. Жажда была лишь оправданием, чтобы спуститься вниз и убедиться, что враг всё еще на посту. Спустившись в холл, она увидела, что входная дверь приоткрыта. Холодный ночной воздух просачивался внутрь, колыша тяжелые шторы.
– Чонвон? – тихо позвала она.
Ответа не последовало. Инджи ускорила шаг. У самого порога, прислонившись спиной к массивной дубовой двери, сидел Чонвон. Его пальто было расстегнуто, галстук сорван и висел на шее, как удавка. Голова была откинута назад, глаза закрыты. Он выглядел не как наследник империи, а как солдат, рухнувший в траншее.
– Эй, Ян Чонвон! – Инджи подбежала к нему и опустилась на колени. – Что с тобой? Ты пьян?
Она коснулась его плеча и тут же отдернула руку. Сквозь тонкую ткань рубашки исходил такой жар, что ей показалось, будто она дотронулась до раскаленной плиты. Чонвон медленно открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, не сфокусированным. Он попытался подняться, его пальцы царапнули паркет, но рука подогнулась.
— Инджи... — его голос был хриплым шепотом.
– Ты горишь! – она приложила ладонь к его лбу. – Боже, у тебя жар. Почему ты не вызвал водителя? Почему не поехал в больницу?
– Нельзя... – он судорожно вздохнул, его зубы застучали. – Завтра совет директоров. Если увидят... в больнице... акции... дед меня убьет...
Он снова попытался встать, и на этот раз Инджи пришлось подхватить его. Он был тяжелым, его тело казалось налитым свинцом. Она почувствовала, как его лихорадочная дрожь передается ей.
– К черту акции, Чонвон. Ты едва дышишь.
– Помоги мне... дойти, – он вцепился в её плечо с такой силой, что наверняка останутся синяки.
С трудом, шаг за шагом, она потащила его наверх. Это было физически тяжело, но еще тяжелее было ощущать его уязвимость. Ледяной принц растаял, оставив после себя испуганного, больного парня, который цеплялся за неё, как за последнюю надежду. Когда они наконец достигли его спальни, она буквально сбросила его на кровать. Чонвон тут же свернулся калачиком, его колотило так, что кровать ходила ходуном.
– Не уходи, – пробормотал он, теряя сознание. – Только не в эту тишину...
Инджи замерла у двери. Она могла уйти. Могла вызвать госпожу Хан и предоставить всё прислуге. Она имела на это право... после всего, что он сделал, но она вспомнила его слова о тишине, которая звучит как одиночество. Она выругалась под нос, сбросила халат и принялась за работу.
Всю ночь она не смыкала глаз. Она приносила тазы с ледяной водой, меняла компрессы на его лбу, заставляла его пить жаропонижающее, когда он приходил в себя на пару минут. В бреду он говорил. Это не были секреты компании. Это были обрывки фраз, от которых у Инджи сжималось сердце.
– Прости, отец... я стараюсь... – шептал он, разметаясь по подушке. – Дедушка, я выучил... я всё выучил...не запирай... там темно... роз много, но они не пахнут...
Она сидела на краю его кровати, выжимая полотенце, и смотрела на него. Под этим слоем идеальности скрывались шрамы, о которых она не догадывалась. Он жил под таким давлением, которое раздавило бы любого другого. Каждый его шаг,каждый вдох был под прицелом семьи, готовой растерзать его за малейшую слабость.
– Да ты несчастнее меня, Чонвон, – тихо сказала она, прикладывая холодную ткань к его виску. – У меня хотя бы была любовь, пока всё не рухнуло, а у тебя никогда не было ничего, кроме этого стеклянного дома.
К пяти часам утра лихорадка начала спадать. Его дыхание выровнялось, кожа стала прохладнее. Инджи, обессиленная, прислонилась головой к спинке кресла рядом с кроватью и незаметно для себя провалилась в тяжелый сон. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, разбудил её. Инджи резко выпрямилась, пытаясь понять, где она.
Чонвон уже не спал. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью. Он был бледным, осунувшимся, но его взгляд снова был ясным. Он смотрел на неё.. на её растрепанные волосы, на пятна воды на её одежде, на пустые чашки на тумбочке.
– А, ты проснулся? — спросила она, поправляя волосы. – Как ты себя чувствуешь?
Он долго молчал, словно заново учился говорить. Его рука по привычке потянулась к часам на тумбочке, он надел их, застегнул ремешок. Этот жест вернул ему часть его брони.
– Температуры нет, – сказал он. Его голос был еще слабым, но уже ровным. – Ты была здесь всю ночь?
– А ты ожидал увидеть здесь призрака своего деда? – Инджи попыталась вернуть свой обычный колючий тон, но получилось неубедительно. – Ты чуть не сдох у двери, Чонвон. Если бы я не спустилась за водой, утром госпожа Хан нашла бы твой труп.
Чонвон опустил взгляд на свои руки, – Спасибо, Инджи.
Она замерла. Это не было саркастичное спасибо для прессы. Это не было формальное благодарю делового партнера. Это было простое, человеческое слово, произнесенное с такой искренностью, что Инджи стало неловко.
– Не обольщайся, – буркнула она, вставая. – Мне просто не хотелось объяснять полиции, почему мой муж умер от переутомления в первую неделю брака. Это плохо сказалось бы на моей репутации.
– И всё же, – он поднял на неё глаза. – Ты могла вызвать врачей. Могла позвать Хан, но ты сама... всю ночь..
– Пей воду и заткнись, – она сунула ему стакан. – Тебе нужно собраться. Ты говорил что-то про совет директоров.
Чонвон кивнул, его лицо мгновенно стало жестким. – Да, решается вопрос о новом логистическом хабе. Мой отец и дядя будут там. Они ждут, что я провалюсь, они в принципе всегда этого ждут.
Инджи смотрела, как он встает, как расправляет плечи, как надевает маску генерального директора. Ей захотелось сказать ему, чтобы он остался, чтобы отдохнул, но она знала, что в его мире отдых равен смерти.
– Знаешь, – сказала она у двери. – Твои отчеты о банкротстве моего отца... я всё еще ненавижу тебя за них, но сегодня ночью я поняла, что ты такая же жертва этой системы, как и он. Только он на свободе, хоть и в больнице, а ты... ты заперт в оранжерее, где нет воздуха.
Чонвон ничего не ответил, но она заметила, как дрогнули его пальцы на стакане.
Днем, когда особняк опустел, Инджи не могла найти себе места. Сон не шел, мысли возвращались к ночному бреду Чонвона. "Роз много, но они не пахнут"
Она начала бродить по дому, заходя в комнаты, в которых еще не была. Дом был огромным и бездушным. На четвертом, самом верхнем этаже, была лишь одна дверь, скрытая за тяжелой гобеленовой шторой. Инджи толкнула её. Дверь оказалась не заперта. За ней оказалась винтовая лестница, ведущая еще выше – на крышу. Инджи поднялась и замерла от удивления.
Это была стеклянная надстройка, скрытая от глаз снизу парапетом. Секретная оранжерея, но она разительно отличалась от тех роскошных, вылизанных теплиц "Yang Garden*, которые показывали по телевидению. Здесь не было рядов идеальных цветов на продажу. Здесь был хаос. Глиняные горшки, мешки с землей, старые инструменты. И здесь было душно. Вентиляция явно не справлялась, а многие растения выглядели жалко. Инджи прошла вглубь. Её профессиональный взгляд тут же отметил ошибки: здесь слишком много воды, там нехватка света, но её внимание привлекло одно растение в самом углу, под самым солнцем.
Это была королева ночи – редчайший вид кактуса, который цветет один раз в несколько лет, ночью, и увядает к рассвету, но этот экземпляр был на грани смерти. Стебли сморщились, стали желтоватыми, почва превратилась в сухой камень.
– Бедное... – прошептала Инджи.
Она знала это растение. Её отец когда-то мечтал вырастить такое, но оно требовало почти мистического терпения и золотых рук. Она не смогла пройти мимо. Это было сильнее её ненависти, сильнее её обиды. Флорист внутри неё взял верх.
Она нашла лейку, проверила температуру воды. Нашла специальные ножницы и начала осторожно обрезать мертвые отростки. Она переставила горшок в тень, разрыхлила землю, прошептала какие-то слова, которые обычно говорят цветам те, кто их по-настоящему любит.
Она провела там несколько часов, забыв о времени. Она чистила листья, подкармливала почву, настраивала старые форточки для проветривания. Она чувствовала себя живой ... впервые за три года. Здесь, среди земли и увядающей зелени, она не была госпожой Ян. Она была Ким Инджи.
– Кто тебе позволил сюда входить?
Голос Чонвона ударил в спину, как порыв ледяного ветра. Инджи вздрогнула и обернулась. Чонвон стоял в дверях. Он был в своем безупречном костюме, но выглядел взбешенным. Его глаза горели опасным огнем.
– Я просто гуляла по дому и мне стало интересно, – начала она.
– Это моё личное пространство,– он быстро подошел к ней, его шаги гулко отдавались по стеклянному полу. – Сюда запрещено входить даже госпоже Хан. Это единственное место в этом чертовом доме, где нет правил и глаз.
– И где растения умирают от твоего же невежества? – выкрикнула она в ответ, не отступая. — Ты называешь себя владельцем флористической империи, но ты не видишь, что эти растения умирают? Ты залил этот кактус, когда ему нужен был покой, и выставил на солнце, когда у него сгорели корни.
Чонвон замер, глядя на растение. Его гнев внезапно натолкнулся на стену её профессиональной уверенности.
– Я пытался... – его голос стал тише. – Я читал инструкции. Я покупал лучшие удобрения.
– Цветам не нужны инструкции, Чонвон. Им нужно чувствовать тебя, а ты ... ты даже к самому себе относишься как к чертежу. Как ты можешь вырастить что-то живое?
– Оно безнадежно, – сказал он, но в его голосе уже не было злости. – Оно не цвело пять лет. Дед хотел его выбросить, сказал, что "Yang Garden" не держит неудачников, даже если это растения. Я забрал его сюда.
– Никто не безнадежен, пока у него есть корни, – Инджи подошла ближе. – Посмотри на этот побег. Он еще зеленый. Если ты позволишь мне... если ты доверишь его мне, я заставлю его зацвести.
Чонвон перевел взгляд с кактуса на Инджи. Она стояла перед ним, испачканная в земле, с растрепанными волосами, с глазами, полными жизни и вызова. В этот момент она была прекраснее, чем на свадьбе.
– Зачем тебе это? – спросил он. – Ты ведь меня ненавидишь. Ты должна хотеть, чтобы всё, что мне дорого, сгнило.
Инджи пожала плечами. – Я ненавижу тебя, это правда, но цветы то ни в чем не виноваты. Они не выбирали своего владельца. И... мне нужно чем-то занять руки, чтобы не задушить тебя ночью.
Чонвон издал короткий, резкий смешок. Это был первый раз, когда она услышала, как он смеется по-настоящему. Звук был непривычным, немного надтреснутым, но удивительно приятным. Он подошел к ней. Теперь между ними не было стола, не было камер, не было его семьи. Только влажный воздух оранжереи и запах мокрой земли. Он взял её руку – ту, которой она обрезала сухие листья. Он посмотрел на её испачканные пальцы.
– У тебя действительно золотые руки, Инджи. Мой отец всегда говорил, что у Кимов есть какой-то секрет связи с почвой. Я думал, это просто бизнес-легенда.
– Это не секрет. Это любовь, то, чему тебя никогда не учили.
Чонвон не отпустил её руку. Он медленно провел большим пальцем по её ладони, стирая след от земли. Электричество, которое Инджи чувствовала на благотворительном вечере, вернулось, но теперь оно не было болезненным. Оно было теплым, тягучим, как мед.
– Научи меня, – прошептал он.
– Чему? Как ухаживать за кактусами?
– Всему, – он поднял глаза, и в них была такая неприкрытая тоска, что Инджи стало страшно. – Научи меня чувствовать хоть что-то, кроме холода.
Инджи хотела отдернуть руку. Она должна была это сделать. Она должна была напомнить себе об отце, о банкротстве, о его подписи под планом уничтожения её жизни, но вместо этого она осталась на месте.
– Это будет больно, Чонвон, – тихо сказала она. – Чувствовать это всегда больно. Особенно в этом доме.
– Я привык к боли, но я устал от пустоты.
Он отпустил её руку и отвернулся к окну, за которым Сеул начинал зажигать свои вечерние огни.
– Хорошо, – сказал он, возвращая себе официальный тон. – Ты можешь приходить сюда. Я изменю настройки доступа на двери. Считай это... частью твоего содержания, но если растение умрет, я вычту это из твоего пособия.
– Оно не умрет, – Инджи улыбнулась, и в этой улыбке впервые не было яда. – У него теперь есть я.
Она начала собирать инструменты. Чонвон стоял у окна, его силуэт на фоне закатного неба казался менее жестким. Этой ночью в доме Ян снова будет тишина. Но теперь Инджи знала, что за этой тишиной скрывается не только одиночество. Там, на крыше, под стеклянным куполом, начинало дышать что-то новое. Что-то капризное, колючее и невероятно редкое.
Как и они сами.
– Инджи? – позвал он, когда она уже была у двери.
– Да?
– Юккедян на завтрак... закажи завтра двойную порцию. Я, пожалуй, попробую.
Инджи рассмеялась и вышла, чувствуя, как в груди, там, где раньше была только выжженная земля, затрепетал крошечный, едва заметный зеленый побег.
Война продолжалась, но сегодня на поле боя расцвели первые, самые осторожные цветы.