Глава 14
Э М М Е Л И Н
Месяц спустя…
- Оливер?! - вырвалось у меня сквозь слезы. Я села на кровати в полной темноте. Мне приснилось, что он умер. Это было так реально, что я до сих пор чувствовала эту боль.
Он не мог меня так оставить. Скинув одеяло, я побежала в его комнату. Распахнула дверь... а там пусто. Темно, тихо и холодно. Его нет. В этот момент во мне что-то сломалось. Ноги подкосились, и я медленно сползла по стене на пол. Я схватилась за волосы и разревелась.
Значит, это не сон? Он и правда умер?
- Эммелин? - я дергаю голову вверх и затаиваю дыхание, всматриваясь в черный силуэт, но с каждым шагом в мою сторону, я понимаю, что надежда исчезает.
- Алекса, - всхлипываю, мотая головой. - Он живой? Живой? Он же не бросил меня, да? Где он?
- Эммелин… - мне не понравился ее голос.
- Нет… Где он? Я не могу дышать. Пожалуйста, - схватившись за горло, я смотрю на женщину, которая за последние месяцы стала для меня мамой. - Не могу… не могу…
- Успокойся, Эммелин. Все хорошо. Оливер уже…
- Не могу… дышать… - я схватилась за горло и попыталась вздохнуть, но воздух встал комом в горле. - П-пожалуйста...
- Данте! Данте, пожалуйста, быстрее! - ее голос разрывает тишину в темном коридоре. Я слышу быстрые шаги по направлению в нашу сторону. Данте появляется почти сразу, на нем костюм без пиджака, а волосы, всегда уложенные, находятся в беспорядке.
- Алекса? - он спешит к нам, как только видит меня на полу. Алекса отступает в сторону, освобождая дорогу своему мужу. Данте поднимает меня с пола, прижав к своей груди. Я пржимаюсь лицом к его шее, чувствуя влагу на щеках.
Развернувшись, Данте уносит меня в мою комнату. Алекса следует за нами, но войдя в комнату, направляется в ванную. Я слышала, как потекла вода, но вдруг меня затошнило. Я вскочила с кровати, прикрыв рот рукой и побежала в туалет. Меня вырвало, и я заплакала, сидя на полу. Все это было так несправедливо.
Кто-то убрал мои волосы назад. Алекса собрала мои волосы и стала гладить меня по спине, нашептывая о чем-то хорошем.
- Все уже хорошо, - сказала она, подавая мне полотенце. - Ты молодец. Все позади.
- Ничего хорошего, - я встала с колен и подошла к раковине сполоснув рот водой. - Оливера нету.
- Он в больнице, - Алекса пытается подойти ко мне, прикоснуться, но я отдергиваю локоть, помотав головой.
- Не надо, пожалуйста, - шепчу. Мой взгляд встречается с ее в зеркале, когда она отступает. Я вижу голубые, как у Оливера глаза. Они наполняются слезами. - Простите меня.
- Ничего, милая, я понимаю. Давай завтра поедем к Оливеру? Он скоро должен очнуться.
- Вообще-то уже нет, - я слышу голос Данте. Мужчина появляется в дверном проеме, прерывая жену.
- Что это значит? - Алекса прижимает руки ко рту, когда второй силуэт появляется за спиной Данте. Мужчина отходит и я стою лицом к лицу с тем, с кем не виделась сутки.
Его волосы были мокрыми после душа. На груди у него бинт, и на нем уже проступало немного крови. Оливер переступает порог и я вижу, как Алекса бросается в объятья сына. Он крепко обнимает маму, что-то шепчет.
- Мы оставим вас, - Данте вытягивает жену из ванной и я остаюсь один на один с Оливером.
- Эмме…
- Нет, - прошептала я. Я оттолкнула его руки, подошла к раковине и умылась. - Мне же кажется, я явно потеряла сознание…
- Эммелин ты в сознании, это я.
- Когда ты вернулся? Почему ты мне не сказал?
- Я тут, девочка моя, все хорошо, - он раскрыл руки, и я бросилась к нему, прижалась к его груди и снова расплакалась. - Тебе опять кошмар приснился? Я не хотел тебя будить. Я только приехал и пошел в душ. Хотел, чтобы ты утром меня увидела.
- Ты умер, - прошептала я ему в грудь. - Мне приснилось, что ты умер...
- Я умер, Эммелин, - тихо ответил он. - Но не от пули. Я умер от страха, когда увидел, как ты стоишь на месте, а не бежишь в укрытие к Кассио. Он поцеловал меня в макушку. - Пойдем. Ты устала.
- Нет. Теперь все хорошо. Я обещала Алексе помочь с выпечкой к ужину. Хотела отнести тебе потом… - я посмотрела на его повязку. - Тебе очень больно?
- Пуля прошла рядом с сердцем. Это было опасно, - он улыбнулся. - Я скажу маме, что ты устала, и мы пойдем спать.
- Нет! - воскликнула я. - Не надо! Я хочу помочь. Я хочу снова делать то, что люблю. Не отнимай у меня это.
- Хорошо, - согласился он. - Но если станет плохо, ты сразу ляжешь. Договорились?
- Договорились, - кивнула.
Оливер погладил меня по волосам. Его взгляд на секунду упал на мои губы, но он тут же посмотрел мне в глаза.
- Прости, - сказал он.
- Поцелуй меня, - прошептала я, обнимая его.
- Нет.
- Оливер...
- Эммелин, нет. Ты еще не отошла. Ты вся на нервах. Ты ещё помнишь его, верно? Что он сделал, Эмме, расскажи мне, поделись?
- Оливер, - я прижалась к его груди, положив ладони на оголенную грудь.
- Эммелин, прошлое не отпустит тебя, пока ты его не отпустишь.
- Я знаю, но это… сложно. Энтони... он… он меня… я не хотела этого, - я осунулась, уткнувшись лбом в его грудь.
- Эмме, - Оливер обхватил меня руками и я почувствовала, как его руки приняли на себя мой вес. - Эммелин открой глаза. Эммелин? Послушай меня, я здесь, слышишь?
Оливер держал меня так крепко, будто пытался склеить разбитое стекло. Его руки медленно гладили мою спину через тонкую ткань ночнушки. Мы стояли в полумраке ванной. Запах его был единственным якорем.
- Я с тобой, - его голос вибрировал в помещении. - Каждую секунду. Но я не стану красть то, что ты можешь дать мне только когда будешь свободной.
Он отстранился, взяв мое лицо в ладони. Его большие пальцы нежно смазали следы слез.
- Давай сделаем это шаг за шагом. Прямо сейчас. Вот эта комната. Только мы. Ты чувствуешь плитку под ногами? - Он слегка надавил стопой на мою босую ступню. - Чувствуешь мои руки?
Я положила свои дрожащие руки поверх его, лежащих на моих щеках.
- Да.
- Он здесь? - спросил Оливер тихо-тихо.
Я зажмурилась, и тени нахлынули. Я не выдержала волны воспоминаний и вскрикнула, когда тени превратились в силуэты за закрытыми веками.
- Эммелин! - Его хватка на моем лице стала тверже, выводя меня обратно в свет под абажуром. - Открой глаза. Посмотри на меня. Его. Нет. Здесь.
Я открыла глаза, задыхаясь.
- Расскажи мне, - попросил он, и в его просьбе не было приказа, только готовность принять на себя часть этой ноши.
- Нет. Я не могу.
- Эммелин, я предполагаю о том, что случилось с тобой. Я правильно мыслю?
- Д-да.
- Это было… один раз? - Я замерла. Потом медленно, содрогаясь, покачала головой.
- Нет… - я затаила дыхание, а затем выдала правду, которая закипала многие недели внутри меня: - Не один.
Я почувствовала, как руки Оливера на моей спине на секунду окаменели, но его поглаживания не прекратились.
- Расскажешь?
- Больно…
- Позволь разделить твою боль, Рыжик. - я улыбнулась, услышав старое свое прозвище.
- Первый раз… - мой голос сорвался на шепот. - Это было через несколько недель после свадьбы. Он пришел поздно, пьяный. Я уже спала. Он разбудил меня, говорил что-то про «приучение». У него в руках была… веревка. Он не бил меня. Он… связал меня. И ушел. Выключил свет и ушел. Я лежала так… не знаю, сколько. В темноте. Не могла пошевелиться... Я звала, плакала, потом просто смотрела в потолок. Он вернулся под утро, повернулся ко мне спиной и заснул. Я так и не поняла тогда, что это было… Унижение?.. Демонстрация власти? Но я почувствовала себя… вещью. Заложницей. - Оливер молча взял мое запястье, прижал ладонь к своей груди, к стуку сердца - А потом… - мне стало нечем дышать. - Энтони устроил ужин. Для своих друзей, таких же холодных, хищных, как он. Я была в платье, которое он сам выбрал. Он водил меня за руку, как экспонат. Обнимал за талию, целовал, шептал на ухо гадости, а сам улыбался. А его друзья смотрели… оценивающе. Я пыталась уйти - он сжал мне локоть так, что остались синяки, и прошипел, чтобы я «вела себя прилично». Потом один из них, начал говорить, какой я «сочный плод», и спрашивать у Энтони, «не желает ли он поделиться».
Я замолчала, глотая ком в горле.
- И что же? - голос Оливера был ровным, но под ним клокотала лава.
- Приехал Тобиас. Почему-то решил нагрянуть без предупреждения. Он обвинил Энтони в хамстве, схватил меня за руку и попытался увезти меня, но Тоби, не сумел этого сделать. Он спас меня.
- Но не до конца? - тихо уловил Оливер.
- Нет… - я прошептала. - После того, как Тобиас уехал, Энтони затащил меня на кухню. Он был тихим, спокойным. И от этого было еще страшнее. Он подошел сзади, обхватил меня, прижал к раковине… Он сказал… что я опозорила его перед друзьями. Что своим видом я спровоцировала одного из его друзей. Что я… что я его собственность, и он имеет право… Прямо там… это случилось прямо на полу, на холодном кафеле. Он… добился своего. Быстро, грубо, без единого поцелуя. Потом встал, придал себе презентабельный вид и сказал: «В следующий раз, когда брат решит защищать тебя, помни - расплачиваться будешь ты. И будет больнее».
Я выдохнула этот последний ужас и обмякла, как тряпичная кукла. Слез уже не было, только пустота и дрожь, идущая из самой глубины.
- Эмме… - Оливер обхватил меня. - Эммелин, открой глаза. Посмотри на меня.
Я заставила себя поднять веки. Его лицо было близко, искажено такой болью и яростью, что, казалось, воздух вокруг искрит от напряжения.
- Он больше никогда не прикоснется к тебе, - сказал Оливер, и это не было обещанием. - Никто. Ты слышишь меня? Энтони… он уже мертв для этого мира. Ты свободна. Но чтобы это почувствовать…
- Я… я не могу забыть, - прошептала, перебив его.
- Я не прошу забыть. Я прошу выплюнуть. Отдать мне эту отраву. Она слишком тяжела для тебя одной.
Он отвел меня в спальню. Лунный свет заливал простыни на широкой кровати. Он сел на край, усадив меня рядом, продолжая держать за руку, переплетая наши пальцы.
- Мы останемся здесь, - сказал он. - Столько, сколько тебе нужно. Пока ты не захочешь лечь. И мы будем просто лежать. И спать. Или не спать. Только ты и я. И твое «стоп», которое для меня - стоп. Всегда.
Я смотрела на наши сплетенные руки. Его, смуглые, сильные, надежные, и мои - бледные, дрожащие, но теперь уже не одинокие. В их соединении рождалась новая сила. Он ждал. Без какого-либо давления. Просто был рядом. Я сделала глубокий, прерывистый вдох. И кивнула.
- Давай ляжем, - прошептала я не ему, а себе. Это было первое решение… новой жизни.
- Да, - тихо согласился он.
Мы легли, рядом, не соприкасаясь друг с другом, если не считать наших все еще сплетенных рук, лежащих между нами. Он погасил свет, оставив открытую дверь в ванной. Оттуда лился мягкий свет, освещая комнату не сильным светом, достаточно, чтобы все увидеть и отдохнуть. Под мерный звук его дыхания, я впервые за много лет не ждала удара. Я просто была. И это было начало.
Я прикрыла глаза, услышав напоследок пару слов, от которых все мое сознание расслабилось, позволив прошлому отступить:
- Я буду твоей памятью. Помнить всё плохое, чтобы тебе не пришлось. И верить во всё хорошее, чтобы тебе было куда идти.
Эти слова повисли в полумраке, непохожие ни на одну клятву или обещание. Не «я тебя спасу» или «все будет хорошо». А нечто большее. Глубже. Разделение самой сути времени. Его пальцы чуть сжали мои в темноте, не требуя ответа.
О Л И В Е Р
Спускаясь по лестнице, я чувствовал себя не снайпером, не правой рукой Кассио, а мальчишкой, который несет плохие вести. Голова была тяжелой, мысли путались. Мама с папой уже были на кухне. Пахло кофе с свежей выпечкой. Идеальная, домашняя картина, которую я должен был разрушить.
- Оливер! - мама обернулась, ее лицо озарила теплая улыбка при виде меня. - Иди завтракать. Где Эммелин? Спит? Я так и знала, она переутомилась. Надо было ей все-таки отдохнуть, когда мы говорили. Она ещё хотела сегодня помочь мне сделать кексы, которые любит, Данте, но, видимо, она не придет.
Папа, читавший новости на планшете, поднял на меня взгляд. Его пронзительные, серые глаза мгновенно уловили неладное. Он видел больше, чем простой отец семейства. Он видел бойца, стоящего на грани.
- Она не придет, - сказал я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. Я оперся ладонями о столешницу, чувствуя, как дрожат мои руки. Адреналин все еще циркулировал в крови, не находя выхода. - Она уснула.
Мама насторожилась, ее улыбка сменилась выражением материнской тревоги.
- Бедняжка. Я скажу Эндрю, чтобы оставил ей завтрак. Пусть поспит, сколько нужно.
Я видел, что папа ждет продолжения. Он понимал, что «плохой сон» в нашем случае не просто страшная сказка.
- Ее бывший муж, - я вынудил себя произнести эти слова, сжимая кулаки. Говорить об этом было все равно что рвать рану. - Энтони. Он не просто был ей неверен. Он… - я поднял глаза и встретился взглядом с отцом. В его глазах я увидел понимание, а затем леденящую ярость. - Он взял ее без согласия. Много раз. Это не был брак. Это была пыточная камера без возможности спасения.
В комнате повисла гробовая тишина. Мама отшатнулась, будто от удара. Ее рука дрогнула, и чашка с кофе со звоном упала на пол, разбившись вдребезги. Но она даже не вздрогнула. Она смотрела на меня, ее глаза наполнялись слезами, в которых читались ужас, боль и безмерное сострадание.
- О, Боже… Эммелин, девочка наша… - прошептала она, закрывая лицо руками. - А она ничего… Никогда… Почему она молчала? Почему она ничего не говорила нам, тебе?
- Она никому не говорила, - тихо сказал я. - До вчерашней ночи. Он был ее кошмаром на протяжении нескольких недель.
Папа медленно встал. Весь его вид излучал холодную, смертоносную мощь. Он подошел ко мне и положил тяжелую руку мне на плечо.
- Спасибо, что сказал нам, - его голос был низким и жестким. - Мы поможем Эммелин. Всем, чем сможем. А с этим… - он произнес это слово с таким презрением, что оно казалось оскорблением, - мы разберемся. В свое время. И должным образом. Ты будешь первым. Даю слово. - Я кивнул, благодарный за его сдержанность и понимание. Сейчас мне нужно было сосредоточиться на ней.
Мама, смахнув слезы, принялась собирать на поднос завтрак для Эммелин: булочку с корицей, ее любимый малиновый джем, свежий апельсиновый сок.
- Отнеси ей, - сказала она, протягивая мне поднос. Ее голос дрожал, но в нем слышалась твердость. - И передай, что мы любим ее. И что выпечка никуда не денется. Все может подождать.
Я взял поднос и поднялся наверх. Она все еще спала, свернувшись калачиком на моей стороне кровати, как будто искала мое тепло. Я поставил поднос на тумбочку и вышел из комнаты. Мне нужно было отвлечься. Привести мысли в порядок. Я принял душ, настолько горячий, что кожа покраснела. Потом, одевшись в простые штаны и футболку, я сел за свой ноутбук. Работа. Договоры. Переговоры. Все это казалось сейчас такой ерундой, игрой в песочнице.
Я пытался сосредоточиться, но мои мысли постоянно возвращались к девушке. К тому, как она дрожала. К тому, как ее голос срывался, когда она… о своих внутренних шрамах. К тому ужасу в ее глазах, когда она наконец проснулась. Прошел час. Два. Солнце уже стояло высоко, заливая комнату ярким светом. А Эммелин все не просыпалась. Беспокойство начало подкрадываться ко мне, тихое и настойчивое.
Я отложил ноутбук в сторону и встал. Сердце забилось. Я подошел к двери в спальню и замер, прислушиваясь. Тишина. Слишком глубокая тишина. Медленно, боясь сделать лишний звук, я повернул ручку и вошел внутрь. Эммелин лежала в той же позе, неподвижно. Луч солнца падал ей на лицо, освещая ресницы. Я подошел ближе, чтобы разглядеть малейшие признаки дыхания. И в этот миг ее глаза открылись. Не медленно, не сонно, а резко, широко, словно она и не спала вовсе, а просто ждала. В них была паника. Она смотрела на меня, и казалось, она видит сквозь меня.
- Ты здесь, - прошептала, ее голос был хриплым от сна.
Я подошел к кровати и опустился перед ней на колено, чтобы наши лица были на одном уровне. Я взял ее руку в свою и прижал к губам.
- Всегда, - ответил, и мое сердце наконец начало успокаиваться. - Рядом с тобой.
Она слабо улыбнулась. Мы просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде был целый мир: боль, страх, и та хрупкая, едва зародившаяся надежда, которую мы оба боялись спугнуть.
Я хотел сказать что-то. Что-то утешительное, но все слова казались пустыми и ненужными. Вместо этого я просто провел большим пальцем по ее костяшкам. В этот момент в дверь постучали. Тихо, почти несмело. Я почувствовал, как рука Эммелин непроизвольно сжалась в моей. Ее глаза метнулись к двери, и в них на мгновение мелькнула тень страха.
- Войдите, - сказал я, мой голос прозвучал громче, чем я ожидал, нарушая тишину. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась моя мама.
- Простите, что прерываю, - начала она, обращаясь больше к Эммелин. - Внизу… гость. Он только что приехал. Думаю, тебе будет приятно его видеть, дорогая. Очень приятно.
Эммелин нахмурилась. Следы усталости все еще виднелись на ее лице темными тенями, но в ее взгляде появилось недоумение. Она перевела взгляд с матери на меня, ища ответа, которого у меня не было. Кто мог приехать? Кто мог вызвать такую реакцию у моей проницательной матери?
- Кто? - тихо спросила она, и в ее голосе снова прозвучала тревога. Мама улыбнулась, и на этот раз улыбка была широкой и безоговорочно радостной.
- Лучше спустись и увидишь сама. Он сказал, что это сюрприз.
Я поднялся с колен, все еще держа руку Эммелин. Я видел ее колебание. Видел, как она борется с собой.
- Хочешь, я скажу, чтобы он подождал? - тихо предложил я, готовый на все, чтобы оградить ее от любого, даже потенциально приятного, стресса. Она покачала головой, медленно приподнимаясь на кровати. Ее движения были скованными, будто после долгой болезни.
- Нет. Я… я спущусь.
Мы вышли из комнаты, и я шел чуть позади, готовый подхватить ее, если ее силы внезапно оставят ее. Лестница казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в моей голове гулким эхом. Я видел спину Эммелин, прямую и хрупкую, и мое сердце сжималось от гордости и боли. И вот мы в гостиной. Солнечный свет заливал комнату, отражаясь в полированных поверхностях мебели. Родители стояли рядом с диваном, и на их лицах были улыбки. Мама смотрела на Эммелин с безграничной нежностью, а папа с тем особенным, одобрительным выражением, которое он сохранял для самых важных моментов. А потом мой взгляд упал на мужчину, стоявшего спиной к нам у большого камина. Высокий, широкоплечий, в простой, но качественной дорожной куртке. Светлые, почти песочные волосы были коротко острижены.
Эммелин вдруг застыла в дверях и крепко сжала мою руку. Ее пальцы впились в мою ладонь. Мужчина у окна повернулся. И в этот миг все будто замерло. Я не успел ничего сообразить. Все произошло мгновенно. Только что Эммелин стояла рядом со мной, держалась за мою руку изо всех сил, как будто это была ее последняя надежда. А в следующую секунду она уже рванула вперед. Из ее горла вырвался тихий, но очень горький звук. Что-то среднее между плачем и криком. Такой звук может родиться только в самой глубине сердца.
- Братик!