Глава 12
О Л И В Е Р
Он не сказал «жену Энтони». Он сказал «невесту моего сына».
Эммелин теперь была под защитой семьи Сальваторе. И тот, кто нанес ей вред, объявил войну не просто какой-то женщине. Он объявил войну нам.
Не в силах вымолвить ни слова, медленно направился к двери в палату. Медсестра, бросившая на меня взгляд, молча пропустила меня внутрь.
Палата была погружена в полумрак. Тишину нарушало лишь тиканье мониторов и шипение кислородной системы. В центре палаты, на кровати, лежала Эммелин. Казалось, она утонула в белых простынях, такая маленькая и хрупкая. Лицо было почти того же цвета, что и подушки. На голове белая повязка. Из-под тонкой больничной рубашки выступали лямки фиксирующего корсета на сломанных ребрах. К ее руке были подключены капельницы, а на пальце красовался датчик пульса.
Я пододвинул стул к кровати и сел. Моя рука сама потянулась к ее руке. Я боялся дотронуться, боялся побеспокоить. Кончиками пальцев коснулся ее щеки. Она была холодной, но уже не ледяной, как в лесу.
- Все конечно, - прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно в этой тишине. - Ты в безопасности, Эммелин.
Я не знал, что еще говорить. Все слова казались пустыми и ненужными. Я просто сидел. Сидел и смотрел на нее. Смотрел на каждую черточку ее лица. И впервые за эту бесконечную ночь во мне начала пробиваться другая боль. Я видел ее синяки. Видел повязку. Слышал слова врача о сломанных ребрах. И я знал, что это лишь видимая часть айсберга. Где-то внутри, в ее душе, были раны куда страшнее. Раны, которые нанес ей Энтони. И я был слишком слеп, слишком поглощен своими чувствами, чтобы увидеть это раньше. Я позволил этому случиться.
- Прости меня, - вырвалось у меня шепотом, и я прижал ее ладонь к своему лбу. - Прости, что не уберег. Но клянусь тебе… - я поднял на нее глаза, и голос мой окреп, наполнился той самой железной решимостью, что была у моего отца, - этого больше никогда не повторится. Никогда. Я не отдам тебя ему. Все закончилось. Я расторгну брак, чего бы мне этого не стоило. Ты будешь Сальваторе. Ты уже Сальваторе…
Я не знал, слышала ли она меня. Но в ту же секунду ее пальцы в моей руке дрогнули. Слабый, едва уловимый спазм. Почти рефлекторный. Но для меня это был знак. Обещание. Клятва. Я снова замолчал, не отпуская руки Эммелин.
***
Кто-то из семьи принес мне сменную одежду, темные штаны и свитер, я машинально переоделся в пустой душевой при палате. Мама появлялась несколько раз. Молча ставила на тумбочку термос с горячим крепким кофе и тарелку с бутербродами, на которые я не мог даже смотреть. Она смахнула несуществующую пыль с простыней, поправила одеяло, ее взгляд, полный боли, скользнул по лицу Эммелин, а затем на меня. Она ничего не говорила. Просто сжимала мое плечо и так же молча уходила.
Отец заглянул один раз. Он стоял в дверях несколько минут, молча наблюдая за спящей Эммелин. Его лицо было каменной маской, но в глазах я видел ярость.
- Мы разобрались, - произнес он наконец, тихо, чтобы не разбудить ее. - Сообщение прислал один из водителей Энтони. У него совесть проснулась. Или испугался последствий. Он подтвердил, что это работа его босса. Он уже не представляет проблемы, - добавил последнее, и в этих словах был леденящий душу холод. Я не стал спрашивать, что это значит. Я знал кодекс нашей семьи. Предательство, особенно такое, не прощалось.
- А… он? - я с трудом выдавил из себя вопрос об Энтони.
- Пока что он недосягаем. Укрылся. Но это вопрос времени, Оливер. Никто не может поднять руку на семью Сальваторе и остаться безнаказанным. Никто. За каждую каплю ее крови он заплатит своей. Это я тебе обещаю. Она стала мне дочерью, как только я увидел блеск в твоих глазах.
- Пап? - отец обернулся, застыв в дверном проеме. - Спасибо.
- Не благодари. Все самое… интересное у нас впереди.
Он повернулся и вышел, оставив меня наедине с этой новой реальностью. Я снова взял руку Эммелин в свою, смотря на ее бледное лицо.
Прошел еще час. Медсестра, румяная девушка с добрыми глазами, вошла, чтобы сменить повязку на голове. Я отвернулся, не в силах смотреть на швы и синяки. Когда она ушла, я заметил, что дыхание Эммелин изменилось. Оно стало менее ровным, более поверхностным. Ее веки затрепетали. Сердце у меня ушло в пятки. Я наклонился ближе.
- Эммелин, ты слышишь меня? - Ее брови слегка нахмурились. Она издала тихий, стонущий звук. - Все хорошо, - зашептал я, гладя ее руку большим пальцем. - Ты в больнице. Ты в безопасности. Я здесь, с тобой.
Ее глаза двигались под веками. Длинные ресницы вздрогнули, приподнялись на миллиметр, снова упали. Она пыталась. Из последних сил. Я затаил дыхание, сердце колотилось где-то в горле. И наконец, ее веки медленно, мучительно медленно, приподнялись. Они открылись всего на щелочку. Она смотрела в потолок, будто ничего не видя, не понимая.
- Эмме? - я произнес ее имя тише, боясь спугнуть.
Ее зрачки, мутные и не сфокусированные, медленно поползли в мою сторону. На то, чтобы осознать мое присутствие, ушло несколько долгих секунд. В ее взгляде не было ни страха, ни облегчения. Только пустота и глубокая, всепоглощающая усталость. Ее губы шевельнулись. Я наклонился еще ближе, чтобы расслышать.
- …холодно… - прошептала она, и ее голос был беззвучным, хриплым шелестом, едва различимым над шипением кислорода.
- Я знаю, милая, - я натянул на нее одеяло повыше. - Скоро будет тепло. Обещаю.
Она медленно моргнула, и в этот раз в ее глазах проступила искра осознания. Она узнала меня. Не сразу, но тень узнавание скользнула по ее лицу.
- Оли… - Слезы подступили к моим глазам. Я смахнул их тыльной стороной ладони, пытаясь улыбнуться.
- Я здесь.
- Это… ты.
- Все кончено. Ты в безопасности.
Эммелин снова закрыла глаза, как будто этот крошечный всплеск сознания истощил все ее силы. Но ее пальцы, лежавшие в моей руке, слабо дрогнули. Она не сжимала их, но это было движение. Ответ. Эммелин снова погрузилась в сон. Я не отпускал ее руку, наблюдая, как ее грудь поднимается и опускается в более спокойном, ровном ритме.
Следующие несколько дней слились воедино в одно долгое, монотонное ожидание. Больница стала моим временным домом. Кассио организовал все безупречно: наше крыло было изолировано от остальных пациентов, у лифтов и лестниц дежурили наши люди. Они проверяли каждого, даже врачей, сверяя с утвержденным списком. Эммелин приходила в себя медленно. Периоды слабого, мутного сознания сменялись долгими часами глубокого сна. В первые дни, когда она просыпалась, в ее глазах был только животный ужас. Она не плакала, не кричала. Она просто замерала, широко раскрыв глаза, и смотрела в одну точку, ее тело напрягалось до дрожи. Эммелин почти не говорила. Иногда просто смотрела на меня, и в ее взгляде читалась такая глубокая боль, что у меня сжималось горло. Однажды, после очередной процедуры, когда медсестра ушла, она тихо, без слез, просто прошептала:
- Мне страшно.
Эти два слова разбили мне сердце на тысячу осколков.
Но шли дни, и ее взгляд понемногу начинал проясняться. Она уже узнавала меня сразу, не впадая в панику. Как-то раз она даже слабо улыбнулась в ответ на мою глупую шутку про больничную еду. Это была бледная, изможденная тень улыбки, но для меня она значила больше, чем все восходы солнца на свете. Вечером, когда за окном уже стемнело, а в палате горел только приглушенный свет ночника, она не спала. Лежала с открытыми глазами и смотрела в окно.
- Они все здесь, да? - тихо спросила она. Ее голос был слабым, но уже более четким. Я отложил книгу, которую читал ей вслух.
- Кто? - переспросил я, хотя прекрасно понял.
- Твоя… семья. - она медленно перевела на меня взгляд. В ее глазах читалась не тревога, а скорее… смущение. - Я слышала голоса. Твою маму. Отца.
- Да, - я кивнул, поймав ее руку. - Они здесь. Каждый день.
- Они знают… все? - ее голос дрогнул.
- Они знают, что тот, кто должен был тебя защищать, причинил тебе боль, - сказал я осторожно, подбирая слова. - И для них этого достаточно. Больше ничего знать не нужно.
Слеза скатилась по ее виску и исчезла в подушке. Она не всхлипывала, просто тихо плакала.
- Мне так стыдно, - прошептала она, отвернувшись. Во мне все перевернулось. Я наклонился, заставив ее посмотреть на себя.
- Послушай меня, Эммелин, - сказал я с такой интонацией, что она замерла. - Тебе не за что быть виноватой. Понимаешь? Стыдно должно быть ему. А мы просто любим тебя.
Она смотрела на меня, и в ее глазах читалась борьба. Желание поверить и привычная, въевшаяся в кожу уверенность в своей вине. В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в палату заглянула мама. Она несла в руках небольшой термос.
- Я принесла кофе, он… - она замолчала, увидев наши лица, слезы на щеках Эммелин. - О, дорогая моя…
Мама не стала уходить. Она вошла, поставила термос на тумбочку и подошла к кровати. Она не бросилась обнимать Эммелин, что могло бы испугать ее. Она просто села на край кровати и взяла ее другую руку.
- В этой семье, милая, - сказала мама тихо, но очень четко, глядя Эммелин прямо в глаза, - мы держимся вместе. Все. Мы не даем своих в обиду. И ты теперь наша. Ты Сальваторе.
Эммелин смотрела на нее, потом на меня, потом снова на нее. Ее губы задрожали. Она медленно, кивнула, еще одна слеза скатилась по ее щеке. Но на этот раз в ее взгляде, сквозь стыд и боль, пробивалось что-то новое. Что-то теплое и хрупкое. Мама погладила ее по руке, поднялась и вышла так же тихо, как и вошла, оставив нас вдвоем. Эммелин долго молчала, глядя в потолок.
- Они такие… другие, - наконец прошептала она.
- Да, - я улыбнулся. - Они другие. Они - семья.
И впервые за все эти дни я увидел, как напряжение немного опускает плечи Эммелин. Она не расслабилась полностью. Раны были еще слишком свежи и болезненны. Но крошечный, первый шаг к доверию был сделан. Она позволила нам впустить себя. И это было начало.
***
Тридцать дней, которые должны были стать исцелением, ощущались как затишье перед бурей. Моя квартира превратилась в подобие госпиталя.
Эммелин физически поправлялась. Синяки сошли, сменившись бледно-желтыми тенями. Швы на голове затянулись, оставив после себя лишь розовую линию, скрытую в гуще темно-шоколадных волос, которые у корней приобретают естественный огненно-рыжий оттенок. Ребра больше не причиняли ей адской боли при каждом вдохе. Она могла сама ходить по просторной гостиной, опираясь на мебель, могла сидеть на подоконнике и смотреть на город, залитый осенним солнцем.
Но внутри она все еще была сломлена.
Ее смех, редкий и вымученный, обрывался на полуслове. Она вздрагивала от громких звуков. Ее сны по-прежнему были полны кошмаров, и я часто просыпался от ее сдавленных стонов, чтобы держать за руку, пока та не утихала. Я почти не отходил от нее. Работа, дела семьи, все отошло на второй план. Отец понимающе кивал, когда я отказывался от встреч или сделок, в котором я должен был присутствовать, как снайпер.
- Она сейчас самое главное для тебя, Оливер. В свое время и по сей день, Алекса является для меня главной.
Но сегодняшний вызов был иным. Не деловым. Личным. Отец сказал: «Приезжай. Мы нашли кое-что. Нужно обсудить без лишних ушей». И в его голосе была та интонация, которая не допускала возражений. Это было о мести. О расплате.
- Я ненадолго, - сказал я, уже одетый, стоя в дверях спальни. Эммелин сидела в кресле, укутавшись в кашемировый плед, и смотрела сериал, не вникая в суть. - Отец зовет. Пару часов, не больше.
Она подняла на меня глаза. В них не было прежнего ужаса, но была укоренившаяся настороженность.
- Хорошо, - тихо сказала она. Ее пальцы бессознательно сжали край пледа. - Я все равно не могу никуда выйти. Поэтому мне остается только ждать тебя, как верная собачка.
- Эммелин… - я подошел к ней, медленно опустившись на колено.
- Ты можешь выйти, я тебе не запрещаю. Но сейчас такое время, тебе стоит остаться здесь. Тут безопасно.
- Я знаю. - Я потянулся к ее ладони, которая спокойно лежала на ее коленях, но Эммелин медленно отодвинула ее.
- Я выключу на телефоне звук, но он будет со мной. Ты позвонишь в любое время, я сорвусь и примчусь. Кассио поставил людей на весь этаж. Никто чужой даже к лифту не подойдет. Ты в полной безопасности.
Она кивнула, пытаясь изобразить подобие улыбки. Это получилось у нее неестественно и печально.
- Я в порядке. Правда. Иди. Решай свои дела.
Я поцеловал ее в лоб, чувствуя, как что-то сжимается у меня внутри от того, как замирает Эммелин. Она непроизвольно дергается, когда я поднимаю руку, погладив ее щеку. Инстинкт кричал, чтобы я остался. Но долг, жажда справедливости, все это гнало меня за дверь.
- Я скоро, - бросил я уже на выходе.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Я еще секунду постоял в коридоре, слушая полную тишину изнутри, а затем направился к лифту. Мои люди молча последовали за мной.
***
- Он как призрак. Ни следов, ни цифрового отпечатка. Энтони знает все наши протоколы, он их сам и выстраивал. Играть с ним в прятки бессмысленно.
Я сжал кулаки, чувствуя, как беспомощность разъедает меня изнутри. Каждая секунда вдали от Эммелин, была пыткой.
- Значит, что? Мы просто ждем, когда он решит появиться? - Отец медленно покачал головой.
- Мы заставляем его появиться. Но для этого нужно знать его слабые места. Не юридические, а личные. То, что заставит его совершить ошибку. Вспомни все, что говорила Эммелин. Любую мелочь.
Я закрыл глаза, пытаясь выловить из памяти обрывки ее испуганных рассказов, но видел только ее лицо. Ее испуганные глаза, которые постепенно начали светиться доверием.
- Я не могу сейчас, отец. Мне нужно быть с ней. Прямо сейчас.
Во мне все кричало, что что-то не так. Это был первобытный страх. Отец вздохнул, но кивнул. Он понял.
- Поезжай. Но твой разум должен работать. Мы закончим это сейчас, но завтра продолжим.
Я не помню, как выскочил из дома и сел на байк по пути надев шлем. Сердце колотилось где-то в горле, заставляя выжимать газ сильнее, чем следовало. Подъезжая к нашему дому, я сначала ничего не понял. Картина не складывалась. Возле подъезда никого не было. Ни охраны Кассио, ни наших ребят.
- Эмме! - ее имя сорвалось с моих губ хриплым шепотом. Я бросился к лифту, потом по лестнице, не в силах ждать. Дверь в нашу квартиру была приоткрыта. Я толкнул ее плечом, врываясь внутрь. Ни звука. Пустота в гостиной, где мы пили кофе всего пару часов назад. И тогда мой взгляд упал на пол в коридоре, ведущем в спальню. На светлом паркете расползались пятна крови, а от нее тянулся чей-то след. Сердце остановилось. Время замедлилось.
- Эммелин! - я заорал во все горло, выхватив пистолет. Дверь в спальню была распахнута.
- Оливер? - Эммелин выскочила мне навстречу и закричала, увидев у меня в руках пистолет. Она оступилась, и я едва словил ее за руку, чтобы она не упала навзничь.
- Нет! Убери это! Откуда оно у тебя! Кто тебе его дал, Оливер!
- Успокойся! Ты ранена? Кто здесь был?
- Пи-пистолет! - она смотрит на меня с испугом. Ее большие зеленые глаза наполняются слезами. - Откуда?..
- Ты ранена? - игнорируя ее вопрос, осматриваю на предмет ран. - Что ты сделала с рукой?
- Я… я хотела приготовить что-то на ужин, порадовать тебя, но… - она протянула ладонью вверх и я рассмотрел порез. Ее подушечки указательного и среднего пальца были глубоко порезаны. - Я случайно, правда. Я сейчас вернусь на кухню, приготовлю что-то, честно. Я замотаю…
- Сиди, пожалуйста, - я указываю на кровать. - Я закажу доставку, что ты хочешь?
- А можно? - ее невинный вопрос выбил весь воздух из моих легких.
- Чего бы ты хотела? - я достаю телефон, и, пока, Эммелин смотрит на порез, убираю пистолет в нагрудную кобуру.