Глава 4
Э М М Е Л И Н
Я поднималась по лестнице на второй этаж, держась за руку Энтони, и каждый шаг отдавался в голове, как удар молота.
Зал внизу гудел от аплодисментов и тостов, но звуки становились все тише, словно утопали в ковре под ногами.
Особняк Костелло был огромным. Мраморные ступени, золотые перила, картины на стенах с темными портретами предков, которые смотрели на меня осуждающе. Энтони шел уверенно, его хватка была твердой, но не грубой, и он молчал, только раз улыбнулся уголком рта, когда мы повернули в коридор. Он остановился перед дверью и толкнул ее.
Спальня, в которую меня привел Энтони, была огромна. Все здесь казалось, было создано для демонстрации власти и богатства, а не для жизни. Воздух был густым и неподвижным, пахло дорогим деревом и едва уловимыми нотами мужского парфюма, который теперь ассоциировался у меня лишь с опасностью.
Я стояла посреди этого великолепия, чувствуя себя затерянной и абсолютно чужой, как актриса, против воли поставленная на сцену в чужом спектакле. Именно в этой леденящей тишине прозвучал его голос, тихий и властный, будто доносящийся из самого мрака.
- Это традиция, ангел, - произнес Энтони, и это ласковое прозвище прозвучало как насмешка. - Консумация брака. Необходимый ритуал. Чтобы никто и никогда не усомнился в том, что наш союз скреплен не только на бумаге, но и плотью.
Слово «консумация» повисло в воздухе тяжелым, осязаемым грузом. Мои ноги, и без того ватные, внезапно подкосились, и я едва удержалась на месте. Разумеется, я понимала, о чем он говорит. Брак с таким человеком, как Энтони Костелло, не мог быть простой формальностью. Это был акт присвоения, завоевания. Ему требовалось физическое подтверждение своей власти над моим телом, печать, поставленная на моей коже, чтобы весь мир увидел: я теперь его собственность.
Мое воображение, помимо воли, нарисовало пугающую картину: его сильные руки срывают с меня белок - свадебное - платье, его тело прижимает меня к шелковому белью кровати, а пальцы исследуют каждый сантиметр моей кожи, оставляя невидимые следы.
Именно в этот момент мой собственный организм, доведенный до предела страха и отчаяния, начал восставать против меня самой. Сердце, до этого колотившееся в груди, внезапно сорвалось с ритма, превратившись в бешеный молот, бьющий по ребрам с такой силой, что в ушах возник оглушительный, высокочастотный звон. Комната, еще секунду назад бывшая четкой и ясной, поплыла перед глазами, контуры мебели и стен расплылись. Я инстинктивно попыталась сделать глубокий вдох, чтобы насытить кислородом охваченную паникой нервную систему, но мышцы горла судорожно сжались, превратив дыхательное горло в узкую щель. Воздух застрял, не в силах преодолеть этот невидимый барьер.
В момент моеы беспомощности он снова приблизился, и его тень накрыла меня целиком.
- Ты сохранила себя для меня, верно? - его вопрос прозвучал не как просьба о доверии, а как требование отчета о неприкосновенности вещи. - Это божественное тело… к нему кто-то прикасался до меня?
Я попыталась обернуться, но его реакция была молниеносной и безжалостной. Твердые пальцы впились в мои обнаженные плечи, с силой разворачивая меня обратно, к кровати, заставляя смотреть на то место, где должна была свершиться эта «традиция». Его ладони, горячие и влажные, скользнули с моих плеч вниз, к тонким шелковым бретелькам моего платья. Каждое прикосновение прожигало кожу, вызывая не желание, а животный, всепоглощающий ужас.
- Я… - единственный звук, который мне удалось выдавить из пересохшего горла. Он был слабым и сиплым.
- Молчи. - Его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. В нем не было нежности, только железная воля и приказ. - Я все узнаю сам. Сегодня твой рот должен быть закрыт. Будь хорошей девочкой, такой же послушной, как на банкете.
Его губы прикоснулись к моей шее, к тому чувствительному месту у основания, где пульсирует кровь. Это был не поцелуй, а метка, жест собственника. Затем его губы скользнули ниже, к обнаженному плечу, и я почувствовала, как по телу пробежала судорожная дрожь. Вся моя сущность кричала протестом, но тело было парализовано страхом.
- Ты должна быть сладкой, - прошептал он, и в его голосе послышалось удовлетворение хищника, играющего с добычей.
В следующее мгновение бретельки платья нежно соскользнули с его помощью вниз. Шелковая ткань, лишенная точки опоры, замерла на мгновение, а затем, подчиняясь гравитации, пошла вниз в шелестящем свободном падении, обнажив кружевной лиф моего бюстгальтера. Инстинкт самосохранения, древний и неконтролируемый, заставил мои руки резко взметнуться вверх, скреститься на груди, пытаясь прикрыть обнаженную кожу, создать хоть какую-то иллюзию защиты. Но это было бесполезно. Его пальцы нашли «молнию» на моей спине. Металлический звук расстегивающейся змейки прозвучал оглушительно громко, словно приговор. Ткань платья расступилась, и я почувствовала, как холодный воздух комнаты коснулся спины, а его взгляд уперся в тонкую резинку моих трусиков.
Мой организм был на грани. Мозг, перегруженный страхом, отдавал единственную возможную команду: «Дыши!». Я снова попыталась сделать судорожный вдох, чтобы наполнить кислородом легкие, которые уже горели огнем. Но вместо этого в горле встал ком. Голова закружилась с новой силой, в висках застучало. Потеря связи с реальностью стала физической. Зрение помутнело, звуки доносились как сквозь толщу воды.
- Энтони, я… - успела я выдохнуть, и в этом обрывочном шепоте была вся моя паника, мой немой крик о помощи, который он, конечно, не услышал бы.
Но мир уже не слушал меня. Он накренился, резко уйдя в сторону, пол поплыл навстречу. Свет померк, сменившись нарастающим, непроглядным мраком. Эта тьма накатила, как высокая волна в океане, холодная, безвозвратная и неумолимая. Она не несла утешения, лишь полное, тотальное уничтожение сознания.
Я погрузилась в небытие, не в силах вынести чудовищного давления ожидания того, что должно было случиться. Мое тело, доведенное до предела психофизиологическим стрессом, нашло единственный возможный выход - полное отключение.
***
Когда я проснулась, голова гудела, а тело казалось чужим. Я лежала на мягкой постели, под шелковым одеялом, и первое, что заметила, холод на коже. Мои глаза распахнулись: платье исчезло с моего тела. Я была в одном белье, белом, кружевном, которое надевала под наряд. Энтони лежал рядом, спиной ко мне, в футболке, а нижнюю часть скрывала простынь. Он спал, дыхание ровное, как у человека, который ничего не боится. Он снял с меня только платье? Я села осторожно, ощупывая себя. Ничего не болело, никаких следов. Видимо, он не стал... консумировать брак, пока я была без сознания. Может, решил подождать, или это была его игра? Я не знала, и это пугало еще больше.
Тихо, чтобы не разбудить его, я соскользнула с кровати. Ноги дрожали, но я заставила себя встать. Комната была темной, только луна светила через окно, отбрасывая тени на мебель. Я нашла свое свадебное платье, оно лежало аккуратно сложенным на стуле, но надевать его не стала, просто накинула халат, висевший на двери. Мне нужно было уйти отсюда, хоть на минуту, чтобы собраться с мыслями. Я приоткрыла дверь спальни, коридор был пустым, только далекий шум из зала доносился снизу. Я вышла босиком, ступая по холодному паркету, и пошла наугад, ища ванную. Сердце стучало в ушах. Невеста, бродящая полуголой по дому? Что, если бы кто-то увидел? Но коридор был тихим, двери закрыты.
Наконец я нашла дверь ведущую в ванную комнату. Толкнула ее и вошла, закрыв за собой на замок. Комната была просторной: мраморные стены, большая ванна, зеркало во всю стену. Я включила свет, тусклый, чтобы не привлекать внимания, и подошла к раковине. В зеркале я увидела свое отражение и едва не рухнула. Мое лицо выглядело бледным, растрепанная прическа, глаза красные от напряжения. Я включила воду, чтобы заглушить звуки, и села на пол, прижавшись спиной к стене. И вот тогда слезы прорвались.
Тихо, без всхлипов, но они текли по щекам, горячие и соленые. Я плакала, жалея обо всем. О Тобиасе, который теперь в Швейцарии, но ценой моей жизни. О Оливере, который мог помочь, но не сделал этого. О себе, глупой девчонке, которая согласилась на этот фарс. Жалела о той ночи с Оливером. Она была ошибкой, но настоящей, не как этот холодный брак. Жалела о отце, которого нет пять лет, и о маме, которая ушла еще раньше.
Все рухнуло из-за болезни брата, а теперь я здесь, в чужом доме, с чужим мужчиной. Я подняла руку, чтобы вытереть слезы, и увидела кольцо на пальце. Золотое, с большим бриллиантом, которое Энтони надел мне во время церемонии. Оно блестело под светом, холодное и тяжелое, как кандалы.
Это была реальность. Я теперь миссис Костелло. Тобиас спасен, но я потеряна.
Я сидела так долго, пока слезы не высохли, а вода не остыла. Потом встала, умылась холодной водой, пытаясь смыть следы слабости. Нужно вернуться в спальню, пока Энтони не проснулся. Но внутри все болело от сожаления, которое не отпустит никогда. Я вышла из ванной, тихо закрыв дверь, и пошла обратно, ступая как тень в этом огромном, чужом доме.
***
Дни сливались в один бесконечный серый поток, запертый в стенах огромного дома Энтони. Это был не дом, а крепость это высокие заборы с камерами, охрана у ворот, окна с решетками, которые были построены для моей безопасности. После той ночи помолвки мы переехали сюда, в его особняк на окраине города, и с тех пор моя жизнь сузилась до нескольких комнат. Спальня с тяжелыми шторами, кухня с идеально чистыми поверхностями, гостиная с книгами, которые я не хотела читать. Я была как птица в золотой клетке. Меня кормили, поили, но крылья подрезаны. Энтони уходил по утрам по своим делам, а возвращался вечером, принося цветы или подарки, словно это могло стереть мою нынешнюю реальность.
Чаще всего утром я вставала рано, пока Энтони еще спал, и начинала убирать. Это стало моим спасением. Занять мысли, не дать им кружить вокруг Тобиаса в Швейцарии, Оливера, которого я видела в последний раз на том вечере, или самой себя, потерянной в этом фарсе.
Я мыла полы на кухне, протирала пыль с полок в библиотеке, переставляла вазы в гостиной. Иногда я включала тихую музыку, чтобы заглушить тишину, которая давила на уши. Еду готовил повар. Приносил блюда, но я предпочитала готовить что-то простое, что-то печь, чтобы почувствовать хоть какую-то нормальность. Книги? Я пробовала читать, но слова расплывались, мысли возвращались к брату, к его письмам из клиники:
«Мне лучше, Эмме, спасибо тебе. Спасибо».
Энтони был терпеливым, но это терпение таяло, как лед под солнцем. По вечерам, после ужина, он садился рядом на диван, наливал вино.
- Ты моя жена, ангел, - говорил он мягко, его рука скользила по моему плечу. Он настаивал на близости, не грубо, но настойчиво: - Нам нужно скрепить наш союз. Это традиция. - Я качала головой, отстраняясь от его прикосновений:
- Я не готова, Энтони. Пожалуйста. Мне нужно ещё время. - Он отступал, вставал, целовал в лоб, уходил в кабинет.
- Хорошо, я подожду, - бормотал он, но в глазах мелькала тень раздражения. С каждым разом его просьбы становились злее. Через неделю он уже не улыбался мне.
- Ты думаешь, я буду вечно ждать? Ты здесь благодаря мне. - Его голос грубел, пальцы сжимали мою руку сильнее, оставляя следы. - Это не просьба, Эммелин. Это долг.
Я снова отказывала, и он отступал, но дверь кабинета хлопала громче, а наутро он уходил, не сказав ни слова. Я знала: скоро он не отступит. Его взгляд стал голодным, как у волка, и это пугало меня до дрожи.
Я никуда не могла выйти. Дом был моим миром. Сад за окном, но дверь на улицу заперта. Охрана следила, телефоны прослушивались, интернет ограничен.
«Для твоей же безопасности, – объяснял Энтони. - В моем мире много врагов».
Но я чувствовала, что это не защита, а тюрьма. Чтобы занять мысли, я убирала еще больше. Это помогало забыть на час-другой. Однажды, после особенно долгого дня, когда Энтони вернулся поздно и снова намекнул на нашу ночь, я не выдержала. Утром, за завтраком, я попросила, можно мне выйти погулять. Хотелось в парк. Я задыхалась здесь. Он посмотрел тогда на меня холодно, как на вещь.
«Погулять? Ты шутишь, ангел? Мир снаружи опасен для такой, как ты, - было его ответом. - Нет. И не проси больше. Если будешь упрямиться, закрою тебя в комнате. На замок. Поняла?»
Его голос был как удар, тихий, но полный угрозы. Я кивнула, опустив глаза, и он ушёл, оставив меня одну. Я пошла убирать кухню, но руки дрожали. Жизнь в этом доме была как медленная смерть: чистота вокруг, но грязь внутри.
Тобиас спасен, но я?
Кто спасет меня?
Я просто ждала, когда сломаюсь. И это время стремительно близилось.