Адам. Хранитель Баланса

Пятьдесят минут по I-93. Дождь начался на выезде из Лоуэлла, усилился у Манчестера, потом стих, потом начался снова. Сакура вела молча, обеими руками на руле, глядя на дорогу. Цвет постепенно возвращался на её лицо.

Руки на руле не дрожали. Впервые за дни. Но левый глаз видел чуть мутнее правого. Она моргнула. Не прошло. Моргнула снова. Чуть лучше, но не как раньше. Она не сказала Акиро. Добавила в список вещей, о которых подумает потом, когда появится время, которого не появится.

Акиро сидел рядом и смотрел на мокрую дорогу. Думал об Эрике. О маме. О том, что скажет им, когда войдёт. Мысли шли правильным маршрутом, по нужным улицам, к нужным дверям. И каждый раз сворачивали.

К столу в библиотеке, к пролитому кофе, к фразе «мрачный человек», сказанной с улыбкой, после которой он впервые за дни почувствовал, что дышит полной грудью.

Он отгонял это. Эрика лежит в палате. Мама ждёт. Сейчас не время.

Но мысль не слушалась. Возвращалась, упрямая, как язык к лунке без зуба, к которой прижимаешь его, зная, что станет хуже, и всё равно прижимаешь.

Она спрашивала про Эрику. Слушала про кастрюлю на голове. Смеялась без вежливости. И когда он рассказывал, ему казалось, что Эрика становится ближе, реальнее, и он был ей за это благодарен, этой девушке с шарфом, которая сидела напротив и слушала, и ничего не требовала взамен.

Этой девушке, которой не было.

Дождь усилился. Дворники работали на максимуме. За стеклом мир расплывался полосами, и Акиро смотрел на эти полосы и думал: на что похожа потеря того, чего не существовало?

— О чём думаешь? — спросила Сакура, не отрывая глаз от дороги.

— О том, что скажу маме.

— Правду?

— Какую из?

Сакура чуть повернула голову. Полувзгляд. Полуулыбка. Первая за долгое, долгое время.

— Ту, которую она сможет принять.

Конкорд появился через пятьдесят минут. Маленький, знакомый, нормальный. Город, в котором ничего не ломалось.

Больница стояла на холме, у восточной окраины. Трёхэтажное здание из красного кирпича, с парковкой, забитой машинами, и клёнами у входа, уже пожелтевшими наполовину.

Акиро бывал здесь дважды: когда Эрика сломала руку в восемь лет и когда у мамы был грипп, перешедший в пневмонию. Обычные визиты.

Они вошли через главный вход. Ресепшен, коридор, лифт. Третий этаж, неврология. Сакура шла рядом, чуть позади.

Мама стояла у окна в конце коридора. Одна. В той же кофте, что на фотографии в телефоне, только теперь кофта была мятая, будто в ней спали. Волосы собраны криво, и один локон выбился и висел вдоль щеки.

Она увидела его. Не бросилась навстречу, не закричала. Просто обмякла. Всё, что держало её прямой, ушло в одну секунду.

— Мам.

Она шагнула к нему. Обняла. Молча, крепко, долго. Он чувствовал, как она дрожит, еле заметно. Запах шампуня и больничного мыла. Руки, которые помнили, как держать его маленького, в пижаме, после кошмара.

— Она всё так же, — прошептала мама. В плечо. — Врачи... делают анализы. Ничего не находят. Говорят «наблюдение». Как будто это слово что-то значит.

— Я могу к ней?

Мама отстранилась. Взгляд скользнул на Сакуру, в пяти шагах у стены.

— Это...

— Сакура. Мой друг.

Мама кивнула. Не до вопросов.

— Палата 312. Я подожду здесь. Мне нужно... — Она не закончила. Отвернулась к окну.

Акиро пошёл по коридору. Сакура осталась с мамой.

Палата 312. Одноместная, маленькая. Окно выходило на парковку, где уже зажглись фонари мягким оранжевым светом.

Эрика всё так же лежала на кровати. Маленькая, тонкая, укрытая больничным одеялом до подбородка. Руки поверх одеяла, тонкие, с синяком от капельницы на тыльной стороне ладони. Лицо спокойное. Никакого страдания, никакой боли. Закрытые глаза, размеренное дыхание, чуть приоткрытые губы.

Акиро сел на стул у кровати. Стул скрипнул, громко, неуместно в этой тишине. Он замер. Эрика не шелохнулась.

Монитор рядом отсчитывал пульс. Семьдесят два. Семьдесят два. Семьдесят два.

Синие кончики волос на подушке. Выцвели, или свет такой. Лак на ногтях фиолетовый, с блёстками, всё тот же. Облупился на мизинце.

Он взял её за руку. Осторожно, как хрупкое. Пальцы тёплые. Живые. Просто неподвижные.

— Привет, мелкая.

Голос прозвучал странно в пустой палате. Слишком обычно для того, что происходило.

— Я пришёл. Обещал. Клятва рыцаря и всё такое.

Монитор пикал. Семьдесят два. Семьдесят два. Семьдесят два.

— Я... кое-что сделал. Не знаю, как объяснить. Надеюсь, что поможет. Надеюсь.

Пульс на мониторе. Свет фонарей за окном.

Пальцы дрогнули. Его пальцы? Нет. Её. Едва ощутимо, как бабочка, задевшая крылом.

Акиро перестал дышать.

Ещё раз. Сильнее. Пальцы Эрики сжались на его ладони. Слабо, неуверенно, как человек, который ищет опору в темноте.

Ресницы дрогнули. Веки приоткрылись. Закрылись. Снова приоткрылись. Свет лампы заставил её поморщиться.

— Акиро? — Голос хриплый. Слабый. Голос человека, который долго спал.

Он не смог ответить. Просто сжал её руку. Крепче.

— Ты чего? — Эрика моргала, щурилась. Осматривала палату. Капельницу. Монитор. Его лицо. — Я в больнице? Что случилось? — И, не дождавшись ответа, с интонацией, от которой у Акиро затряслись руки: — Мам знает?

Обычный вопрос обычного подростка. Не «что со мной», не «я боюсь».

Мам знает?

— Знает, — выдавил он. — Она в коридоре.

— Она, наверное, волнуется.

— Немного.

— «Немного» — это когда она пьёт вторую чашку чая. А когда третью — это уже «сильно». — Эрика попыталась сесть. Не получилось. Поморщилась. — Почему я такая слабая?

— Ты долго спала.

— Сколько?

— Достаточно.

Эрика посмотрела на него. Внимательно, по-взрослому, не по-четырнадцатилетнему. Она видела что-то в его лице. Что-то, чего раньше не было.

— Клятва рыцаря, — прошептала она. Как проверку, не вопрос.

— Клятва рыцаря.

— Тогда ладно.

Дверь открылась. Мама. Увидела открытые глаза Эрики и замерла на пороге, рука на дверной ручке, рот открыт. Секунда. Две. И побежала. Через три метра палаты. Обхватила дочь так, будто та могла исчезнуть снова.

— Мам, — сказала Эрика сдавленно, — мам, ты меня раздавишь.

Мама плакала. Не сдавленно, не тихо. Открыто, в голос, и слёзы падали на больничное одеяло, оставляя тёмные пятна. Эрика гладила её по голове одной рукой, той, которая без капельницы, и говорила: «Ну всё, мам. Всё. Я тут. Мам, ну хватит. Всё хорошо.»

Акиро стоял у окна. Смотрел.

За окном фонари горели не мигая.