Адам. Хранитель Баланса

Эрика хотела яблочный сок.

Не воду, не чай, не то, что предлагали врачи. Яблочный сок, из автомата в холле, «тот, в зелёной бутылке, не перепутай». Акиро спустился на первый этаж, нашёл автомат, купил сок. Вернулся. Эрика сделала глоток, поморщилась и сказала:

— Не тот. Который в маленькой зелёной бутылке.

Он спустился снова.

И это было невыносимо прекрасно. Бегать за соком. Слушать ворчание. Делать что-то нормальное, глупое, незначительное для человека, который час назад не открывал глаз.

Когда вернулся с правильным соком, в палате уже был врач. Невролог, мужчина лет пятидесяти, в очках и с планшетом. Проверял рефлексы, задавал вопросы: как зовут, какой год, кто президент, сколько пальцев. Эрика отвечала с выражением человека, которого спрашивают очевидное.

— Серьёзно? Четыре. Четыре пальца. Я не забыла, как считать.

Врач улыбнулся. Сдержанно, профессионально, но по его лицу было видно: он озадачен. Пациентка, которая несколько суток не приходила в сознание, без видимой причины и без видимого диагноза, вдруг проснулась и требует яблочный сок.

— Мы проведём дополнительные обследования утром, — сказал он маме в коридоре. — Пока все показатели в норме. Честно говоря, они были в норме и до пробуждения. Мы хотели бы оставить её на наблюдении ещё на сутки.

— Но она в порядке? — Мама держалась за ремень сумки обеими руками.

— По всем показателям — да. — Он помолчал. — Я не могу объяснить, почему она не просыпалась. И не могу объяснить, почему проснулась. Но она здорова. Это главное.

Мама кивнула. Много раз, быстро, как будто убеждала себя.

Когда врач ушёл, мама прислонилась к стене и выдохнула. Длинно, медленно, как человек, который очень долго не дышал.

— Я позвоню тёте Юко, — сказала она. — И миссис Патель. Она приносила запеканку, пока я... — Голос дрогнул. Она прикрыла рот ладонью, подышала, справилась. — Пока я была здесь.

— Мам.

— Да?

— Иди домой. Поспи. Я побуду с ней.

— Нет. Нет, я останусь.

— Она в порядке. Врач сказал. А ты не спала вторые сутки.

— Я спала. Немного.

— На стуле в коридоре — это не сон.

Мама посмотрела на него. На секунду в её глазах появилось удивление, как будто увидела сына впервые. Не мальчика, которого провожала на автобус в Лоуэлл. Кого-то другого.

— Когда ты стал таким взрослым?

Акиро не ответил. Потому что ответ был: «Примерно три недели назад, когда получил конверт от существа в обличие человека.»

— Иди, мам. Правда. Я здесь.

Она ушла. Неохотно, оглядываясь, с телефоном в руке и списком людей, которым нужно позвонить.

***

Сакура сидела в холле на первом этаже. С пластиковым стаканом кофе, остывшим, нетронутым. Когда Акиро спустился, она подняла голову.

— Как она?

— Ругается, что сок не тот. Врачи в шоке. Всё хорошо.

— Хорошо. — Сакура кивнула. И вдруг, неожиданно, улыбнулась. Морщинки у глаз. — Я рада.

Акиро сел рядом. Пластиковый стул скрипнул.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что пошла. За то, что осталась. За всё.

— Это много «за что». — Она подняла стакан, посмотрела на остывший кофе, поставила обратно. — Ты бы и без меня справился.

— Нет.

Сказал это уверенно, без колебаний. Потому что это была правда.

Сакура не стала спорить. Помолчала. Потом, тише:

— Линии в том месте. Радужные. Я всё ещё вижу их. Когда закрываю глаза. Как отпечаток от яркого света. — Она потёрла виски. — Не знаю, что это значит.

— Мы разберёмся.

— «Мы». — Полуулыбка. — Хорошее слово.

Они сидели в больничном холле, среди запаха антисептика и тихого гула вентиляции. За окном темнело. Сентябрьский вечер, ранний закат. Листья клёнов на парковке шевелились под ветром, и тени от фонарей ложились на мокрый асфальт длинными полосами.

Обычный вечер. Невозможно обычный после всего, что было.

Акиро вернулся в палату. Эрика не спала, хотя врач рекомендовал. Сидела в кровати, подперев подушку, и листала телефон, который мама оставила на тумбочке.

— У меня сорок семь непрочитанных сообщений, — сообщила она. — Джули прислала восемнадцать мемов. Восемнадцать! За один день. Это рекорд.

Акиро сел на стул. Тот самый, скрипучий.

— Мне снился странный сон, — сказала Эрика, не отрывая взгляд от телефона. Голос лёгкий. Слишком лёгкий. — Долгий. Без картинок. Просто... темнота. И что-то гудело. Низко, на грани слуха. Как будто стояла внутри чего-то большого.

Она замолчала. Палец завис над экраном.

— Не помню, когда заснула. Последнее, что помню, — В классе сидела, рисовала. Скетчбук, карандаш. И... — Лоб нахмурился. — Всё. Дальше темнота.

— Ты рисовала символ, — сказал Акиро. Осторожно.

— Какой символ?

— Мама сказала. На открытой странице. Ты не помнишь?

— Нет. — Эрика отложила телефон. Посмотрела на него. — Это связано? С тем, что со мной случилось?

Четырнадцать лет, синие волосы, лак с блёстками.

— Может быть, — задумчиво произнёс он. — Врачи пока не знают.

Полуправда. Не ложь, не молчание.

Эрика прищурила глаза. Потом кивнула.

— Ладно. Но ты расскажешь, когда будешь готов.

— Откуда ты...

— Я твоя сестра. Я знаю, когда ты что-то скрываешь. — Она снова взяла телефон. — У тебя уши краснеют.

Акиро машинально потрогал ухо. Тёплое.

— Не краснеют.

— Краснеют. С детства. Папа так же делал.

Упоминание отца повисло в воздухе. Для неё отец был воспоминанием, не тайной.

Акиро позавидовал ей на секунду. И тут же устыдился.

— Иди сюда, — сказала Эрика и подвинулась на кровати. — Сядь нормально. Хватит на этом стуле мучиться. Джули прислала видео с котом, который играет на пианино. Обязательно нужно посмотреть.

Он пересел. Кровать узкая, они едва поместились. Эрика прислонилась к его плечу, тёплая, живая, здесь. Экран телефона светился в полутёмной палате. Кот действительно играл на пианино. Плохо, но старательно.

— Видишь? — Эрика ткнула пальцем. — Вот эту ноту он каждый раз мажет.

— Он кот.

— И что? Это не оправдание.

Акиро засмеялся. Первый раз за... он не помнил. Эрика посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась. Не широко, не ярко. Так, как улыбаются люди, которые знают, что всё могло быть иначе, но не стало.

Фонари горели ровно. Мониторы тихо пикали. Кот на экране мазал ноту. Сестра была рядом.

Где-то в Лоуэлле пять семей не знали, почему. Пять кухонь, где чей-то стул пустовал. Пять телефонов, которые больше не зазвонят. Он не знал их имён. Не мог ничего изменить. Мог только сидеть здесь, на узкой больничной кровати, рядом с сестрой, которая жива, и смотреть на кота, который мажет ноту.

Нормально. Впервые за три недели нормально.

***

Полдесятого. Эрика уснула. По-настоящему, не в коме: повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку, засопела. Сон здорового подростка, уставшего от длинного дня.

Акиро осторожно встал. Поправил одеяло, постоял над ней. Ровное дыхание, закрытые глаза. В этот раз просто сон.

«Хочу увидеть, как Акиро стоит на холме.»

Не увидел. Поехал домой и не доехал. И Акиро девять лет злился на него за это: за молчание, за «потом», за серое пальто, уходящее в темноту. За то, что выбрал чужих людей вместо своих детей.

Но в церкви, на коленях перед алтарём, пряча ключ в тайник, зная, что за это заплатит, он думал о холме. О сыне на холме. Последняя запись в дневнике была не про конфигурацию, не про замки, не про спасение мира. Про Акиро.

Он не простил его. Не этой ночью. Может, не в этом году. Но злость, которая девять лет стояла в груди как кость, ушла.

Парковка за стеклом: фонари, мокрый асфальт. Обычная ночь обычной больницы.

Он подумал о Миранде. Впервые спокойно, без крика, без рвущего чувства в груди. Просто подумал: она сидела бы здесь. Если бы была настоящей. Принесла бы кофе не той температуры, потому что откуда ей знать, какой он любит. Сказала бы что-нибудь неловкое. Может, про кота.

Нет. Она знала бы точно, какой кофе. Потому что она знала всё. С первого дня.

Мысль остановилась на этом, покачалась, как маятник.

Он скучал по человеку, которого придумал кто-то другой. По голосу, который принадлежал существу с голубыми глазами и лицом, похожим на его собственное. По смеху, который мог быть настоящим, а мог быть частью роли, и он не узнает разницы, потому что спросить не у кого.

«Кот был настоящим.»

Может, и смех тоже. Может, и кофе. Может, всё было настоящим, кроме того, кто за этим стоял.

Акиро закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на Эрику. Дышит. Лак на мизинце облуплен.

Здесь. Сейчас. Это настоящее. Этого достаточно.

Должно быть достаточно.

Вышел в коридор, стараясь не скрипнуть дверью.

Сакура ждала у лифта. Куртка на плечах, сумка через плечо.

— Она спит, — сказал Акиро.

— Нам тоже пора. Нужно найти место на ночь.

Они пошли к выходу. Коридор, лестница, холл. Пахло дезинфекцией и чем-то из столовой, закрывшейся час назад. Дежурная медсестра за стойкой кивнула им.

Двери на выходе были стеклянными, с автоматическим доводчиком. Акиро толкнул, придержал для Сакуры. Она шагнула наружу.

Осенний воздух. Холодный, влажный, пахнущий мокрыми листьями и выхлопом. Парковка: два ряда машин, фонари, пустая скамейка у входа.

Чёрный фургон. Не было его, когда заходили. Тонированные стёкла, без надписей, без номеров. Стоял у самого входа. Мотор работал.

Сакура остановилась. Рука легла на ремень сумки. Вес перешёл на переднюю ногу.

— Акиро, — сказала она тихо. — Назад.

Поздно.

Двери фургона открылись. Четверо. Тёмная форма, бронежилеты, шлемы с забралами. Не полиция.

Мужчина в костюме стоял у капота с планшетом в руке. Без бронежилета. Рядом ещё один, с чем-то маленьким и серым, что мигало тусклым синим светом.

— Мистер Мияги, — сказал мужчина в костюме. Голос ровный, как на совещании. — Мисс Танака. Прошу вас не делать резких движений.

Второй поднял прибор. Синий индикатор мигнул быстрее. Направленный на Акиро.

— Сегодня, в одиннадцать семнадцать, наши датчики зафиксировали энергетический выброс в центре Лоуэлла. Эпицентр — перекрёсток Хай-стрит и Клок-Тауэр. В радиусе пятисот метров от точки выброса находились два человека. Первая — вы, мисс Танака. Второй — вы, мистер Мияги.

Мужчина сделал шаг ближе. Четверо в форме двинулись вместе с ним. Быстро. Неизбежно.

— После выброса все зафиксированные аномалии на территории страны прекратились. Одновременно. В двадцати трёх точках. Мы мониторили их три недели. И за одну секунду — ноль.

Ещё шаг.

— Я не знаю, что вы сделали. Но я намерен узнать.

За спиной Акиро стеклянные двери больницы. За ними коридор, лестница, палата 312. Эрика, которая наконец спит.

Впереди — двое мужчин в костюмах, четверо в форме, фургон.

— Пройдёмте с нами.

Сакура шагнула вперёд. Встала между Акиро и ними.

— У вас ордер?

— У нас полномочия, которые выше ордера, мисс Танака. И учитывая, что вы — действующий детектив полиции Лоуэлла, вы знаете, что это значит.

Сакура не двинулась. Но Акиро видел: она считала. Четверо в броне. Двое агентов. Фургон. Парковка. Расстояние до машины, расстояние до улицы, расстояние до чего угодно. И каждый вариант заканчивался одинаково.

— Сакура, — отчеканил он. — Не надо.

Она посмотрела на него. В глазах ярость. Холодная, контролируемая. Ярость человека, который может что-то сделать и знает, что не должен.

— Я поеду с ним.

— Нет. Вы пройдёте с нашим человеком. С вами поговорят отдельно.

— Я поеду с ним.

— Это не обсуждается.

Акиро повернулся к ней. Спокойно. Вложил в этот взгляд всё, что не мог сказать здесь и сейчас: я справлюсь. Найди способ. Ты знаешь как.

— Всё будет хорошо, — сказал он. Голосом, который слышал от отца.

Сакура сжала зубы. Кивнула.

Его взяли под руки. Не грубо, не больно. Повели к фургону.

За стеклянными дверьми больницы мелькнуло движение. Акиро обернулся.

Мама? В холле. Что она тут делает?

Смотрела через стекло. Телефон выпал из руки, экраном вниз, на кафельный пол. Рот открыт, но Акиро не слышал, двери были закрыты, и между ними стояла тишина.

Он увидел, как она бросилась к выходу. Как дежурная медсестра встала на пути. Как мамины руки упёрлись в стекло.

Двери фургона закрылись.

Темнота. Скамья. Наручники.

И мамино лицо за стеклом, последнее, что он видел перед тем, как фургон тронулся.