Иерархия

Эсма

Мы сидим напротив друг друга.
Нас разделяет длинный стол и торт — тот самый торт, что должен стать его концом.

Я пытаюсь всмотреться в глаза Стефана, выцарапать там хотя бы крошку жалости, попытаться пробудить в себе сомнение. Может, пожалеть его. Может, пожалеть себя. Может, не превращать собственную жизнь в приговор.

Но я не нахожу ничего.

Его взгляд — серая пустота, похожая на поминальный вечер без покойника.
Станет ли мне легче после всего?
Или хуже, чем есть сейчас?

Этот вопрос не успевает засесть в голове — его смывает голос Стефана.

— Чем занималась? — он говорит, прожёвывая пищу, плюясь крошками, будто собака, которой впервые дали человеческую еду.

Он действительно не знает, что такое этикет.
Животное, воспитанное в подпольной грязи, сидит за тем же столом, что и я.
Иронично, что мой отец добровольно внёс подобные «коррективы» в мою жизнь.
Когда-то я не позволила бы этому даже случиться.

— Читала, — тихо отвечаю, делая маленький глоток вина.
К еде я не прикасаюсь: тошнота застряла в горле, хочет вырваться наружу.
Меня утешает лишь одно — возможно, я умру непорочной.
Хотя уже и это под сомнением: моё тело ограничено, я сама — заключённая в собственном теле.

Стефан ставит бокал, вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Интересно, Эсма... можно я задам тебе вопрос?
— Интересно, что такой, как ты, вообще задаёт вопросы. Но можешь пытаться.
— То есть ты считаешь меня... недостаточным во всём? В отличие от тебя? — он хмыкает. — Да это неважно. Меня не интересует мнение человека-инвалида.

Слово падает, как серп, разрубая грудь.
Так резко, что хочется вскрыть себя и вытащить металлические зубцы, что застряли внутри после его удара.
Но я выдерживаю.
Меня учили держаться.
Меня растили бойцом.
Даже если мне сломали ноги.

— Так о чём это я... — он запивает еду жидкостью, похожей на сок.

Потом он поднимает взгляд.
В нём что-то мерзкое, липкое, животное.

— Ты трахалась с ним?

Слова летят прямо мне в грудь.
Бьют так резко, что я давлюсь вином, кашляю, не успевая вдохнуть.
Голос застревает в горле.
В комнате становится холодно.
Воздух густеет.
А внутри меня что-то медленно, очень медленно начинает трескаться.

— Ты не имеешь права задавать мне такого рода вопросы, — произношу я сквозь зубы.

На его лице расцветает сумасшедшая, липкая улыбка.

— Да что ты, Эсма? Видимо, кто-то забыл, что ты моя жена.
А значит, я имею право на очень много... грязных вопросов и действий.

— Не забывайся, Стефан. Я не буду твоей. Никогда, — выплёвываю слова, как яд.

— Ладно, — он хмыкает. — Можешь не отвечать. Сегодня... сам проверю.

Отвращение накрывает меня новой, ледяной волной.
Меня будто обливают чем-то вязким, мерзким, что стекает по коже.

— Ешь. А вечером... посмотрим, — говорю я самодовольно подмигнув.

Он не знает, что ничего уже не будет.
Он даже не догадывается, насколько буквально я это имею в виду.
Словно прочитав мои мысли, Стефан протягивает руку к торту.
Мир замедляется.
Воздух становится густым, вязким, словно сироп.
Каждое его движение — будто отдельный кадр.

Он откусывает первый кусок.
Потом второй.
Третий.

Проходит две... три... пять минут.

И вдруг его тело начинает дёргаться.
Резко. Рывками.
Как будто внутри что-то ломается.

Но без рвоты.
Без крика.
Без шума.

Слишком тихо.
Слишком красиво.

Он смотрит на меня — уже понимает.
Понимает, что это я.
Что я делаю выбор.
Что я распоряжаюсь жизнями тех, кто переходит мне дорогу.

В его взгляде появляется то болезненное осознание, когда человек понимает неизбежность, но не готов смириться.
Он пытается бороться.
Пытается выдохнуть хоть что-то.
Пытается выжить.

Но всё тщетно.
Я наблюдаю за этим спектаклем так, будто это единственный фильм, который действительно заставил меня чувствовать.
Спокойно.
Холодно.
Даже с оттенком наслаждения.

Стас был прав во многом.
Яд — всего лишь маленькая жидкость.
Но он открывает экзотические сцены, о которых люди даже не догадываются.
Беспощадный подарок, который не оставляет выбора.
Маленькая ампула, а эффект — эпический.
Наверное, один из лучших подарков, которые мне когда-либо делали.
Золотая карточка смерти.

Дверь приоткрывается — и официантка, увидев Стефана в конвульсиях, роняет разнос и визжит, будто её режут.
Металл лязгает о пол.
Тарелки разбиваются.
Этот звук идеально вписывается в картину.

Через секунду вбегает охрана.
Маленькие секунды удовольствия.
Но такие сладкие.
Сладкие, как торт, который убил его.
Вкус победы растекается по языку, будто мёд.
Это победа.
Моя.
Тяжёлая.
Красивая.

Всё вокруг начинает расплываться — то ли от усталости, то ли от того, что я наконец позволила себе расслабиться.
Меня вывозят из зала.
Но не как преступницу.
Не как убийцу.
А как жертву.

Кажется, все решили, что нас пытались отравить.
Что я просто не успела съесть свой кусок сладкой смерти.
Иронично.
Мной бы гордилась моя семья?
Мой отец с его кровавыми страницами?
Моя мать с её тихой жестокостью?
Мной гордился бы Стас?

Мной бы гордились.