Иерархия

Эсма

В голове гудит. Я почти не чувствую тело — будто тысячи иголок проходят сквозь кожу, вонзаются глубже, рвут изнутри. Мне жаль. ЖАЛЬ, ЖАЛЬ, ЖАЛЬ.

Пульсация бьёт по вискам, режет, как нож. Хочется кричать, чтобы заглушить голоса, но они только сильнее. Каждый день они проникают глубже, будто я действительно могу дотянуться до них, ощутить их пальцами.
ДАВАЙ. ДАВАЙ. НУЖЕ. ЧЕГО ТЫ ЖДЁШЬ. ЭСМА. ЭСМА.

— Хватит! — срываюсь на крик, впиваюсь пальцами в уши.
Ноги не слушаются меня с того самого дня, как отец вытащил меня из больницы. Он купил огромный особняк для нас со Стефаном, веря, что всё идёт по плану.
Мне жаль только его: он всё ещё не понял, что я ношу нашу старую фамилию.

В новой комнате воздух вязнет в лёгких. Атмосфера давит, как будто стены шепчут, чтобы я убиралась отсюда. Но я не могу. Физически не могу.

— Любимая, всё хорошо?

Вода попадает мне в рот. Я выныриваю, хватая воздух — будто возвращаюсь в реальность.
Ванная. Раковина. Халат.
Я в ванной комнате. Но как?
Я же была в спальне... или это был сон?

— Эсма, — голос Стефана звенит в голове, как металлическая пластина.

— Да.
— Тебе помочь?
— Отвали, Стефан. Я сама могу позаботиться о себе.
— Ты, видимо, ещё не осознала всей ситуации.
— Клянусь, Стефан... ещё одно слово за дверью — и я сама распорю тебе горло.

Боже.
Как я вообще могла такое сказать?
Видимо, я слишком сильно ударилась головой.
Врачи говорили, что меня привез парень с травмами, несовместимыми с жизнью. Возможно, меня спас Стас. А может — деньги.
Они думали, я глупая и ничего не вижу, но стоило мне открыть глаза, как по отделению поползли слухи. Врачи разбогатели на мне — бездушные твари, которых интересуют только деньги.

Вода в ванне ледяная.
Я чувствую это только сейчас — по онемению рук, которые каким-то чудом всё ещё слушаются меня.
С трудом перетягиваю себя в инвалидную коляску. Слова Стефана никак не задевают — я и без того желаю ему смерти.

— Вылезла наконец. А то я уже думал спасать тебя. Снова, — ухмыляется он.

Снова?
О чём он?
Я была уверена, что из той горящей машины меня вытащил Стас. Сейчас это уже не важно. Моя жизнь всё равно переломана пополам.

— Не надевай на себя плащ супергероя раньше времени, — я смотрю на него из-под лба. Теперь я дышу ровно на уровне его ширинки. Унизительная перспектива.

— Ужин через час. Буду ждать внизу.

Сомневаюсь, что во мне поместится хотя бы крошка. Я заезжаю в комнату, которую отец обустроил под «кабинет» специально для меня. Перебираю вещи на столе — и наталкиваюсь на две стеклянные колбочки. Подарок Стаса на мой день рождения.

Я поднимаю их.
Кровь внутри слишком чёрная... слишком густая.
Такой человеческая не бывает.
Будто её взяли с трупа.

И вот — вспышка. Гениальная мысль. Та, от которой даже мне становится страшно. Но она кажется спасением. Выходом.
Сегодняшний вечер станет последним для Стефана.
Я больше не жду чудес, спасателей и просветления. Моя жизнь — в моих руках. Искалеченная, беспомощная, обречённая. Врачи сказали, что я останусь инвалидом.

Слеза падает на стекло колбочки.
Я смешиваю кровь Стаса, яд и свои слёзы.
Иронично.
Я хочу, чтобы всё было эстетично.
Бессмысленно красиво.

Мои слёзы — его горечь.
Яд — его смерть.
Кровь Стаса — мое отмщение.

Перелив убийственную смесь в маленький флакон, прячу его в карман кардигана и направляюсь в кухню. Повар уже готовит ужин. С детства я знаю: Стефан обожает сладкое. Он никогда от него не откажется.

— Хочу сама сделать начинку к торту. Нашла интересный рецепт, — говорю я ровно.

Повар улыбается слишком добродушно и кивает.

Ему лучше не знать.

Через полчаса начинка готова.
Я сама влила в неё свою смесь.
Повар собирает торт.
Мне открывают двери, чтобы моя коляска смогла пройти через узкий проём.

Всё.
Теперь остаётся только ждать.

Я уже вынесла приговор Стефану Патиссону.
Я — его судья.
Я — его казнь.

Но ощущение конца не отпускает. Как будто что-то вытесняет меня из моего собственного тела. Движения становятся чужими, автоматическими.

Я не понимаю, как в моих руках оказывается стопка распечатанных страниц из дневника отца.
Мои омертвевшие пальцы перелистывают листы, почти без моего участия.
Бесчисленные преступления, описанные отцом, — всё то, что я знала, всё то, к чему была готова. Я читаю спокойно. Пусто.

Но взгляд цепляется.
За один вырезанный кусок газеты.

«Смерть звезды. Успешной женщины, чей голос запомнит вся страна.
Помним, любим, скорбим.
Лилит Брайт.»

Воздух вырывается из меня рваным, удушающим воплем, который я давлю ладонью.

Брайт.

В нашем городе нет и не было Брайтов со времён моей прапрабабушки.
А эта статья... свежая. Для тех лет.

Под газетой — чистосердечное признание моего отца.
Но выглядящее, как стихотворение.
Слишком красивое, чтобы быть просто криком вины.
Слишком изящное, чтобы быть случайностью.
Мой отец подробно описывает всю жестокость действий моей матери.
Холодно. Методично. Будто перечисляет ингредиенты для блюда, а не преступления.

Они убили её.
Убили мать Стаса.

Теперь всё становится на свои места — каждый взгляд Стаса, каждое его слово, его ненависть, его ледяное отвращение ко мне.
Он имел право.
Он имел причину.

Только ненавидел он не тех.

При чём здесь я?
Да, это моя семья.
Да, я несу на себе их тень, их гниль, их историю крови.

Но я не убийца.

Пока что.