𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 29
Тишина в машине была не просто отсутствием звука, она была живым, пульсирующим существом, заполнявшим пространство между мной и офицером Дэвисом. Мотор тикал, остывая, а мои зубы выбивали дробь, которую я тщетно пыталась унять, сжимая челюсти до боли в скулах. Дэвис барабанил пальцами по рулю. Его взгляд то и дело метался к зеркалу заднего вида, сканируя темноту леса, но затем возвращался ко мне. В его глазах я видела смесь адреналина и брезгливого любопытства. Он наконец-то получил то, что хотел – главного подозреваемого на крючке и его сообщницу в качестве наживки. Теперь он чувствовал себя королём положения, вершителем судеб.
— Скажи мне, Селина, вот что, – его голос прозвучал в замкнутом пространстве слишком громко, заставив меня вздрогнуть. — Когда ты узнала?
Я молчала, глядя на свои руки. Кожа покраснела от холода, ногти посинели. Растирала пальцы, пытаясь вернуть им чувствительность, но холод шёл изнутри.
— Не притворяйся глухонемой, – Дэвис повернулся ко мне корпусом, пистолет всё ещё лежал у него на коленях, готовый к действию. — Когда ты поняла, кто он такой на самом деле? После первого свидания? Или он сразу сказал тебе: «Привет, детка, я люблю фокусы, но убивать людей моё второе хобби»?
Он хохотнул, но смех был нервным.
— Как ты могла? – продолжил он, и теперь в его голосе звучало искреннее, злобное недоумение. — Как ты могла прыгнуть к нему в постель, зная, что эти руки в крови? Ты же видела листовки. Ты знала этих ребят. А потом... потом ты просто перешагнула через это и стала его подстилкой.
Я продолжала молчать. Я знала, что любой мой ответ может быть использован против нас. Может быть, у него диктофон и он записывает, поэтому не собиралась давать ему никаких козырей.
— Молчишь? – Дэвис сплюнул в сторону опущенного окна. — Ну, конечно. Недаром говорят: яблоко от яблони недалеко падает. Твоя мать шлюха, и ты выросла такой же. Только она продаётся за бутылку, а ты продалась за... за что? За ощущение опасности? За красивые глаза психопата? Да он старый урод! Ты гнилая внутри, Селина. Вы идеальная пара. Два монстра.
Его слова жалили, как удары хлыста. «Гнилая». «Монстр». «Шлюха». Всё то, от чего Альберт пытался меня оградить, снова лилось на меня потоком грязи. Я медленно повернула голову и посмотрела на него. В моих глазах не было страха, которого он ждал. Там была пустота и усталость.
— Я люблю его, – произнесла я негромко, но отчётливо.
Дэвис замер, словно не ожидал, что я вообще заговорю.
— А он любит меня, – продолжила я, глядя ему прямо в зрачки. — И это всё, что вам нужно знать, офицер. Это всё, что имеет значение.
Дэвис смотрел на меня несколько секунд, переваривая услышанное. Потом его лицо скривилось в гримасе отвращения.
— Любовь... – протянул он ядовито. — Ну, пусть так. Любовь до гроба, да? Красиво. Пойдёшь за ним в тюрьму, как Ромео и Джульетта хреновы. Только вот романтика быстро кончится. В одну камеру вас не посадят. Его ждёт электрический стул или игла, а тебя – долгие годы в женской колонии за соучастие. Будешь там рассказывать сокамерницам о своей великой любви, пока они будут выбивать из тебя дурь.
Я отвернулась, больше не желая тратить на него ни секунды своего внимания. Скосила мрачный взгляд на свои колени. Тонкая ткань платья порвалась, когда он толкнул меня в снег. На коже виднелись царапины, запёкшаяся кровь смешалась с грязью. Это было больно, но физическая боль сейчас казалась чем-то далёким, несущественным. Все мои чувства были обострены и направлены наружу, в темноту леса. Я ждала. Я слушала.
И я услышала.
Сначала это был едва различимый гул, похожий на шум ветра в верхушках сосен. Но он нарастал, становился ниже, тяжелее. Рокот мощного двигателя, пробивающийся сквозь тишину ночи. Дэвис тоже услышал. Он резко выпрямился, схватил пистолет и снял его с предохранителя. Его бравада испарилась, сменившись напряжением охотника, который вдруг понял, что на него идёт медведь.
— А вот и он, – прошипел Дэвис, вглядываясь в темноту дороги. — Твой герой-любовник. Пунктуальный ублюдок.
Из-за поворота показались лучи фар. Яркие, ослепляющие, они разрезали мрак, выхватывая из небытия стволы деревьев и нашу машину. Чёрный фургон выплыл из тьмы, как левиафан. Он двигался медленно, уверенно, неотвратимо. Остановился метрах в трёх от нас, перекрывая дорогу. Фары не погасли, продолжая слепить.
— Выходи! – рявкнул Дэвис.
Он выскочил из машины первым, обежал её и распахнул мою дверь. Грубо схватил меня за локоть и выдернул наружу.
— Руки за спину!
Он заломил мне руки, скрутив запястья одной своей ручищей так сильно, что я вскрикнула. Другой рукой он прижал ствол пистолета к моему боку, прямо под рёбра, вдавливая металл в пальто.
— Иди, – он толкнул меня вперёд, в освещённое фарами пространство между машинами.
Мы вышли на «сцену». Снег хрустел под ногами. Морозный воздух обжигал лёгкие. Я щурилась от света, пытаясь разглядеть фургон. Дверь распахнулась с протяжным скрипом, словно пасть хищника, готового проглотить. Из машины вышел он.
Альберт.
Но это был не тот Альберт, который готовил мне завтрак или ходил со мной на свидания. Он был одет в чёрную куртку с меховым капюшоном, надетым на голову, и плотные тактические штаны. На его лице была маска. Полная маска, закрывающая всё лицо. Грязно-белая, с рогами. Она ухмылялась. Широкая, прорезанная от уха до уха улыбка застыла в жутком оскале. Улыбка эта не выражала радости – нет, это была ухмылка хищника, предвкушающего трапезу. Лик Радости. Лик Охоты. Маска Граббера, того самого монстра из газетных заголовков, от которого замирало дыхание у всего города.
Граббер пришёл за своим. За мной.
При виде него я невольно дёрнулась вперёд, инстинктивно пытаясь оказаться рядом с ним, под его защитой. Хотелось броситься к нему, уткнуться в эту холодную куртку, быть в его объятиях. Он был моим спасением, моим тёмным ангелом.
— Стоять! – рявкнул Дэвис, его пальцы впились в моё плечо стальными тисками, дёрнув назад с такой силой, что я едва не упала. Пистолет вдавился глубже, причиняя острую, жгучую боль. — Не рыпаться, сука, или я сделаю в тебе дырку прямо здесь!
Альберт захлопнул дверь фургона. Звук был как выстрел. Он сделал несколько шагов вперёд и остановился на границе света и тени. Сначала его голова медленно, механически повернулась ко мне. Я не видела его глаз в глубоких чёрных прорезях маски, но чувствовала его взгляд. Он сканировал меня с ног до головы. Увидел моё порванное платье. Кровь на коленях. Увидел, как меня трясёт от холода и боли. Увидел пистолет, упирающийся мне в бок. В этот миг я ощутила его ярость – не крик, не слова, а волну чистой, первобытной злобы, что ударила меня через расстояние, заставив сердце сжаться в комок. Она была осязаемой, как удар хлыста, и в ней сквозила боль – боль за меня, за то, что меня посмели тронуть.
Затем он медленно повернул голову к Дэвису.
— Офицер Дэвис, – голос Альберта звучал из-под маски глухо, искажённо, с какой-то дребезжащей, нечеловеческой вибрацией. — Какая... неприятная встреча. Судьба, видно, любит пошутить над нами.
— Шоу! – крикнул Дэвис, стараясь, чтобы голос не дрожал, но я чувствовала, как его рука с пистолетом вибрирует от напряжения. — Руки так, чтобы я их видел! На колени, мать твою! Ты арестован!
Альберт не пошевелился. Он стоял расслабленно. В правой руке он ничего не держал, но левая была спрятана в кармане куртки.
— Арестован? – переспросил он, и в его голосе прозвучала насмешка. — За что? За превышение скорости? Или за то, что я испортил тебе вечер?
— За похищение! За убийства! За то, что ты – больной ублюдок, монстр в человеческом облике! Я знаю все твои грязные секреты!
Альберт склонил голову набок, и маска уставилась на Дэвиса своей мёртвой, застывшей улыбкой – ухмылкой, что не моргала, не дрогнула, но казалась живой в своей жуткости.
— Ты знаешь всё... – повторил он задумчиво, растягивая слова, словно смакуя их. — Какая горькая ирония. Знание умножает скорбь, офицер. Разве в вашей воскресной школе не читали Экклезиаста? Или вы пропускали уроки, мечтая о славе?
Он сделал шаг вперёд.
— Стоять! – взвизгнул Дэвис, его голос сорвался на фальцет от паники. — Ещё шаг – и я пристрелю ее! Клянусь богом, вышибу ей лёгкие, и она захлебнётся собственной кровью!
Альберт остановился.
— Ты не сделаешь этого, – сказал он спокойно. — Ты ведь герой, Дэвис. Рыцарь закона. Герои не убивают невинных девушек. Они спасают их. Или ты забыл свой кодекс?
— Она не невинная! – прошипел Дэвис, брызжа слюной. — Она твоя шлюха!
Из-под маски раздался звук. Смех. Низкий, хриплый, лающий смех, от которого у меня волосы встали дыбом. Это смеялась сама Тьма.
— О да... – прорычал Альберт, и веселье исчезло из его голоса, сменившись чистой, леденящей угрозой, что повисла в воздухе. — Она моя. Абсолютно. Ты прав, офицер. Она принадлежит мне телом, душой, каждым вздохом. И ты совершил роковую, непростительную ошибку, коснувшись того, что священно для меня. Твои пальцы на её коже – это приговор тебе самому.
Он больше не скрывался. Маски были сброшены, осталась только одна – настоящая. Он был Граббером. Он был монстром. И он наслаждался этим, как художник – шедевром.
— Ты думал, что поймал меня в ловушку? – продолжал он, голос низкий, гипнотический, а тело медленно, незаметно сдвигалось вперёд – микроскопические шаги, сокращающие дистанцию, как капли, подтачивающие камень. — Ты думал, я приду сюда с поднятыми руками, умоляя о пощаде? Нет, Дэвис. Ты вызвал демона из бездны. А у демонов свои правила. И первое из них – никто не трогает то, что принадлежит им. Никто.
— Я пристрелю тебя! – заорал Дэвис, переводя пистолет с меня на Альберта. — Прямо сейчас!
Это было то, чего ждал Альберт. Как только дуло пистолета сместилось на долю дюйма, отходя от моего ребра, Альберт сорвался с места. Это было нечеловечески быстро. Рывок зверя.
Дэвис выстрелил.
Грохот. Вспышка.
Я закричала, падая на снег, так как Дэвис отпустил меня, чтобы использовать обе руки. Альберт дёрнулся в беге – пуля попала? – но не остановился. Он врезался в Дэвиса, сбивая его с ног. Они оба рухнули в сугроб, превратившись в клубок из чёрной одежды, рычания и ударов. Пистолет вылетел из руки Дэвиса и исчез в темноте.
Началась схватка. Жестокая, первобытная. Дэвис был крупным, тренированным полицейским, он боролся за свою жизнь. Но Альберт... Альберт был одержим. Я видела, как Альберт наносит удары – жёсткие, ломающие кости. Я слышала хруст и крики Дэвиса.
— Селина! Беги! – прохрипел Альберт, удерживая Дэвиса за горло.
Но я не побежала. Я не могла убежать и оставить его. Дэвис, извиваясь ужом, сумел выхватить из кармана что-то тяжёлое (то ли рацию, то ли фонарь) и со всей силы ударил Альберта в висок, прямо по краю маски. Звук удара был глухим и тошнотворным. Альберт обмяк. Его хватка ослабла. Он завалился на бок, сползая с Дэвиса.
— Нет! – закричала я.
Дэвис, кашляя и отплёвываясь кровью, начал подниматься. Он шатался, но стоял. Огляделся в поисках пистолета.
— Сдохни, тварь... – прохрипел он, глядя на неподвижного Альберта.
Паника накрыла меня подобно цунами. Он убьёт его. Он сейчас найдёт пистолет и убьёт Альберта. Моего Альберта! Я вскочила на ноги. Я не думала о бегстве. Я думала только об одном: я должна спасти его. Мой взгляд метнулся к фургону. Задние двери были приоткрыты – Альберт, видимо, не захлопнул их до конца, в спешке направляясь сюда. Я бросилась туда. Мои ноги скользили, ткань платья путалась, но я всё равно бежала.
Дэвис увидел меня.
— Стоять, сука! – крикнул он, делая шаг в мою сторону, но споткнулся обо что-то в темноте.
Я добежала до фургона и распахнула двери. Внутри царил мрак. Мои руки шарили по полу фургона в панике. Верёвки, мешки... Где? Где хоть что-то? Наконец, мои пальцы наткнулись на холодное дерево рукояти. Затем на тяжесть металла.
Топор.
Я схватила его. Он был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем я думала, но страх придал мне сил. Я развернулась. Дэвис уже нашёл пистолет. Он поднимал его, целясь в лежащего без сознания Альберта.
— Нет!!! – мой крик разорвал горло.
Я выпрыгнула из-за фургона, занеся топор над головой обеими руками. Я не была воином. Я была обыкновенной официанткой. Но сейчас я была фурией. Дэвис услышал меня и начал поворачиваться. Он не успел выстрелить в Альберта. Он успел только увидеть меня – летящую на него с перекошенным от ярости лицом и топором в руках.
Его глаза расширились от удивления.
— Ты...
Я опустила топор.
Я не целилась. Я просто ударила всем весом своего тела, всей своей ненавистью, всем своим страхом за любимого.
Лезвие со свистом рассекло воздух.
Удар.
Топор вошёл Дэвису в голову. Прямо в лоб, чуть выше переносицы. Хруст кости был таким громким, что мне показалось, будто треснул мир. Дэвис не вскрикнул. Он просто замер. Пистолет выпал из его руки. Он стоял секунду, покачиваясь, с топором, торчащим из головы, и смотрел на меня. В его глазах ещё теплилась жизнь – шокированная, неверящая жизнь. Его руки потянулись к рукоятке топора. Он пытался его вытащить.
— А-гх... – вырвалось из его горла.
Этот звук. Этот вид. Офицер закона, который пытается вытащить топор из своего черепа. Меня накрыло безумие. Пелена упала на глаза. Я не могла позволить ему встать. Я не могла позволить ему навредить Альберту. Рванула рукоять на себя. С чавкающим звуком лезвие вышло из кости. Брызнула кровь – горячая, густая, чёрная в свете фар. Она залила мне лицо, ослепляя. Дэвис рухнул на колени, но всё ещё пытался подняться. Он был живучим, как таракан.
— Сдохни! – закричала я.
И ударила снова.
И снова.
И снова.
Я зажмурилась. Я ничего не видела. Я только чувствовала отдачу в рукоятке. Удар – хруст. Удар – влажный шлепок. Удар – чавканье. Я превращала его в месиво. Я уничтожала угрозу. Я защищала свой дом. Свою любовь.
— Не трогай его! Не трогай нас! – кричала я сквозь слёзы и рыдания, нанося удары по тому, что уже перестало быть человеком.
Я остановилась только тогда, когда силы покинули меня окончательно. Топор стал невыносимо тяжёлым. Мои руки дрожали так, что я не могла их разжать.
Я открыла глаза.
Тишина. Только моё сиплое, сорванное дыхание. Передо мной, на окровавленном снегу, лежало... нечто. Там не было лица. Там не было головы. Там была кровавая каша из костей, мозгов и кожи. Моё платье было пропитано кровью. Мои руки были красными по локоть. Моё лицо было маской смерти. Топор выскользнул из моих ослабевших пальцев и упал в снег с мягким стуком. Я смотрела на это. На то, что я сделала.
Я убила человека.
Не просто убила. Я его уничтожила. Я его растерзала.
— Убила... – прошептала я. — Убила... Убила...
В голове загудело, как в трансформаторной будке. Реальность поплыла. Мир накренился. Я услышала шорох позади себя. Стон. Резко обернулась, готовая защищаться снова.
Альберт.
Он пытался подняться. Опирался на локти, тряся головой. Маска слетела с него во время удара и лежала рядом. Его лицо было бледным, по виску текла струйка крови. Он поднял глаза. И увидел. Увидел труп Дэвиса – точнее, то, что от него осталось. А затем увидел меня. Стоящую над телом. Залитую кровью. Дрожащую. Его глаза расширились. В них был не страх. В них был ужас. Ужас за меня. Он понял, что я переступила черту. Черту, из-за которой нет возврата. Черту, которую он переступил давно, но от которой так отчаянно пытался удержать меня.
— Селина... – прохрипел он, протягивая ко мне руку. — Девочка моя...
Его голос вывел меня из транса, но не в ту сторону. Вместо того, чтобы броситься к нему, меня накрыла паника. Дикая, животная паника существа, которое осознало свою чудовищность. Я посмотрела на свои руки. Кровь. Я посмотрела на Альберта. Я стала такой же, как он. Я стала монстром.
Нет. Я не могла. Я не хотела. Это не я!
— Нет! – закричала я, пятясь назад. — Не подходи!
— Селина, стой! Это я! Всё хорошо! – он попытался встать, но его ноги подогнулись.
Я не слушала. Я развернулась и побежала. Прямо в лес. В темноту. Подальше от света фар, который освещал мой грех. Подальше от кровавого снега. Подальше от глаз Альберта, в которых я видела своё отражение.
— Селина!!! – его крик, полный страха, полетел мне в спину.
Я бежала, не разбирая дороги. Ветки хлестали меня по лицу, раздирая кожу, но я не чувствовала боли. Я бежала сквозь сугробы, проваливаясь, падая, вставая. Платье цеплялось за кусты, рвалось в клочья. Я бежала от самой себя. За спиной я слышала треск веток. Альберт. Он бежал за мной. Раненый, шатающийся, но он не отпускал меня.
— Стой! Там опасно! Селина!
Я не слушала. Я просто хотела исчезнуть. Смыть эту кровь. Стереть произошедшее из своей памяти. Лес вдруг расступился. Передо мной открылось огромное, белое пространство, залитое лунным светом.
Озеро.
Оно было покрыто льдом и снегом. Гладкое, ровное, чистое. Я выбежала на лёд. Он был скользким, но я продолжала бежать к центру. Туда, где было больше всего света. Туда, где не было теней. Я бежала, пока лёгкие не начали гореть огнём. Пока ноги не отказались повиноваться. Я остановилась на середине озера. Вокруг была тишина и белизна. Я стояла, тяжело дыша, и пар вырывался из моего рта облачками. Посмотрела на свои руки. В лунном свете кровь казалась чёрной.
— Что я наделала... – всхлипнула я.
С берега донёсся шум. Альберт выскочил из леса. Он остановился у кромки льда, держась за дерево, чтобы не упасть. Он увидел меня – маленькую тёмную фигурку посреди белого.
— Селина! – крикнул он. В нём была паника такой силы, какой я никогда не слышала. — Не двигайся! Стой на месте! Лёд тонкий! Стой!
Я медленно повернулась к нему. Он был далеко, но я видела его. Моего Альберта. Моего любимого. Моё проклятие и исцеление. Я посмотрела на него сквозь пелену слёз. Я любила его. Боже, как я его любила! И я убила ради него. Я стала частью его мира навсегда. Но выдержу ли я этот мир?
— Альберт... – прошептала я.
Ветер подхватил его имя и понёс над озером. Я сделала шаг к нему.
В этот момент тишину ночи разорвал звук. Громкий, сухой треск, похожий на выстрел. Лёд под моими ногами дрогнул. Чёрная змея трещины побежала от моих ног во все стороны, разрушая идеальную белизну.
Я посмотрела вниз.
Лёд расходился.
— Нет!!! – закричал Альберт и бросился на лёд, ко мне.
Но было поздно.
Мир ушёл у меня из-под ног.
Треск льда прозвучал не как звук ломающегося вещества, а как выстрел в упор. Как приговор, оглашённый самой природой. Мир, который мгновение назад был белым, лунным и твёрдым, исчез. Гравитация, жадная и беспощадная, рванула меня вниз. Удар о воду был похож на столкновение с бетонной стеной.
Холод.
Нет, это было не то слово. Холод – это когда ты забыл перчатки зимой. То, что охватило меня, было абсолютом. Это была жидкая сталь, расплавленный азот, тысяча игл, вонзившихся в каждую пору кожи одновременно. Вода была чернее самой ночи. Она мгновенно выбила воздух из моих лёгких, сдавила грудную клетку с силой гидравлического пресса. Я открыла рот в немом крике, но вместо воздуха в горло хлынула ледяная, обжигающая жижа. Она была на вкус как смерть – тина, гниль и холод.
Меня тянуло вниз. Моё пальто, намокнув за секунду, превратилось в свинцовый саван. Туфли стали якорями. Шёлковое платье, пропитанное кровью Дэвиса, теперь обвивало ноги, как водоросли, мешая двигаться, мешая бороться. Я барахталась в этой чернильной мгле, не понимая, где верх, а где низ. Пузырьки воздуха, вырвавшиеся из моего рта, устремились к поверхности – единственные предатели, которые знали путь к спасению. Я попыталась последовать за ними, но мои мышцы свело судорогой. Шок от переохлаждения парализовал тело. Руки и ноги отказывались повиноваться приказам мозга. Они одеревенели, стали чужими. Я чувствовала, как холод проникает глубже, сквозь кожу, к мышцам, к костям, замораживая саму кровь в жилах. В голове взорвался фейерверк паники.
Я умираю. Я тону.
Перед глазами пронеслись не картинки из жизни, нет. Пронеслись лица. Лицо матери, искажённое пьяной похотью. Лицо Рика, разбитое в кровь. Лицо Дэвиса, превращённое в месиво топором.
И лицо Альберта.
Альберт...
Я тонула в чёрной воде, смывая с себя кровь, которой я запятнала руки. Может быть, это было справедливо? Может быть, это было возмездие? Я стала монстром, и бездна приняла меня в свои объятия, чтобы скрыть от мира. Сознание начало мутнеть. Холод перестал быть болью. Он стал тупой, всеобъемлющей тяжестью. Тьма сгущалась, заполняя уши гулом, похожим на шум поезда. Свет луны, пробивавшийся сквозь пролом во льду где-то далеко наверху, становился всё тусклее, превращаясь в крошечную, удаляющуюся звезду.
Я перестала бороться. Силы покинули меня. Я чувствовала, как медленно, плавно опускаюсь на дно, в ил, в вечный покой. Легкие горели огнём, требуя вдоха, но я знала, что если вдохну, это будет конец.
Тьма сомкнулась надо мной.
«Я держу тебя... », – прозвучал голос в моей гаснущей голове. Но никто не держал. Я была одна.
Когда последняя искра сознания готова была погаснуть, когда я уже разжала губы, чтобы впустить воду внутрь...
Что-то схватило меня.
Это было не мягкое касание воды. Это было жёсткое, грубое, отчаянное прикосновение чего-то твёрдого.
Рука.
Она прорвала границу миров, ворвалась в мою водяную могилу и сомкнулась на моём запястье мёртвой хваткой. Меня дёрнуло вверх. Резко, больно, с силой, от которой, казалось, рука вылетит из сустава. Я не понимала, что происходит. Я была куклой, которую тащит неведомая сила. Вода вокруг забурлила.
Вверх. Вверх. К свету. К боли.
Моя голова пробила поверхность воды. Холодный воздух ударил в лицо, но я не могла вдохнуть. Горло было забито водой, спазм сжал гортань. Я только хрипела, беспомощно хватая ртом пустоту. Кто-то тащил меня. Я чувствовала, как моё тело скребёт по острому краю льда, раздирая кожу, но это было неважно. Сильные руки подхватили меня под мышки. Рывок. Ещё один. Меня выдернули из проруби, как огромную, мокрую рыбу, и бросили на снег. Но я не чувствовала твёрдой земли. Я плыла в красном тумане удушья. Темнота перед глазами не рассеивалась, она лишь сменила оттенок с чёрного на серый.
Затем мир перевернулся.
Меня подхватили на руки. Я чувствовала, как человек, несущий меня, шатается. Он сам был на пределе. Он рычал от напряжения, его дыхание было сбитым, хриплым. Он падал, скользил, снова вставал, но не выпускал меня.
— Нет... Нет... Не смей... – доносился до меня голос, искажённый, словно сквозь вату. Голос Альберта.
Мы упали. Вместе. В глубокий снег, подальше от коварного льда. Я лежала на спине, глядя в чёрное небо, но не видела звёзд. Я видела только тьму, которая пульсировала в такт моему угасающему сердцу. Я не могла дышать. Моя грудь была каменной. Лёгкие были полны воды.
— Селина! – крик ударил по перепонкам. — Дыши! Дыши, чёрт возьми!
Чьи-то руки легли мне на грудь. Тяжёлые, горячие.
Удар. Давление. Ещё раз.
Альберт навис надо мной. Его лицо было мокрым – от снега, от слёз, от воды, стекающей на меня. Он был без маски. Его глаза были полны такого безумного ужаса, что это зрелище могло бы испугать саму смерть.
— Не уходи! Не смей меня оставлять! – кричал он, нажимая мне на грудину. — Ты обещала! Ты обещала быть со мной до конца!
Раз. Два. Три. Тридцать.
Он зажал мне нос, запрокинул мою голову и прижался своим ртом к моему. Он вдыхал в меня жизнь. С силой, с отчаянием. Я чувствовала, как его воздух пытается пробиться сквозь водяную пробку. Моё тело дёрнулось, но лёгкие не раскрывались. Он оторвался от моих губ и снова начал качать сердце.
— Давай же! Ну! Не сдавайся!
Он плакал. Граббер, убийца, монстр – он рыдал над моим телом, размазывая слёзы по лицу.
— Я люблю тебя! Я не могу без тебя! Вернись ко мне!
Снова вдох. И снова давление.
Мир сузился до ритмичных толчков в грудь и его голоса, который звал меня из небытия. Внезапно внутри что-то сдвинулось. Спазм отпустил. Вода хлынула из моего рта фонтаном. Я судорожно закашлялась, переворачиваясь на бок (или он перевернул меня). Моё тело содрогалось в конвульсиях, исторгая из себя ледяную смерть. Горло горело, словно я глотала битое стекло.
Воздух.
Первый вдох был самым болезненным и самым сладким в моей жизни. Он ворвался в лёгкие со свистом, обжигая холодом, но принося жизнь.
— Кха... ах... – я хватала ртом воздух, давясь кашлем и слюной.
— Да! Да! – кричал Альберт. — Дыши! Моя девочка! Дыши!
Я с трудом разлепила глаза. Ресницы слиплись от воды и льда. Всё плыло. Но я видела его. Он стоял на коленях в снегу, мокрый по пояс, дрожащий. Он смотрел на меня так, словно я была чудом. Как только я смогла сделать более-менее глубокий вдох, он схватил меня. Прижал меня к себе с такой силой, что я пискнула. Он поднял меня с земли и усадил к себе на колени, кутая в свою куртку, закрывая своим телом от ветра.
— Живая... Живая... – шептал он, зарываясь лицом в мои мокрые, ледяные волосы. — Господи... Селина...
Его трясло. Крупная, неконтролируемая дрожь била его тело. Он раскачивался из стороны в сторону, баюкая меня, как ребёнка. Я чувствовала его тепло. Чувствовала, как его сердце колотится так быстро, что казалось, оно сейчас остановится в любую минуту.
— Я не отпущу тебя, – бормотал он лихорадочно, целуя меня в макушку, в висок, в мокрый лоб. Его губы дрожали. — Никогда больше. Я чуть не потерял тебя. Я думал... я думал, это всё. Ты так напугала меня!
Я подняла руку. Она была тяжёлой, как свинцовая, но я смогла. Я коснулась его мокрой щеки. Он перехватил мою ладонь и прижался к ней губами, согревая моё ледяное запястье своим дыханием.
— Я люблю тебя, – сказал он, глядя мне в глаза. В его взгляде больше не было тьмы. Там был чистый, омытый слезами свет. Страх потери выжег всё остальное. — Я не могу потерять тебя. Ты – всё, что у меня есть.
Я смотрела на него. На его измученное лицо. На человека, который только что вытащил меня из ада, в который сам же косвенно и загнал. На человека, ради которого я убила. Мы сидели посреди ночного леса, два мокрых, окровавленных, дрожащих существа. Где-то неподалёку лежал снег, скрывая тело Дэвиса с разрубленной головой. Мы были преступниками. Мы были убийцами.
Но мы были живы.
И мы были вместе.
— Я... – мой голос был слабым, хриплым, едва слышным шёпотом. Горло саднило. — Я тоже... тебя люблю. Прости, что... что убежала... Я не понимала, что делаю...
Альберт закрыл глаза и выдохнул, словно эти слова сняли с него заклятие. Он прижался лбом к моему лбу.
— Всё будет хорошо, – сказал он твёрдо. — Теперь у нас точно всё будет хорошо. Обещаю тебе.
Он подхватил меня на руки и встал. Шатаясь от усталости и холода, он понёс меня к машине. Не к полицейской машине Дэвиса, которая теперь станет его могилой, а к нашему чёрному фургону. К нашему ковчегу. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Впереди нас ждут трудности. Нам придётся избавиться от тела офицера, спрятать машину, замести следы. Нам придётся жить с тем, что мы сделали. Но сейчас, в кольце его рук, я чувствовала странное спокойствие. Лёд сломался, но вода не забрала меня. Я умерла в том озере и родилась заново. В этой новой жизни, с этим мужчиной, я знала: мы справимся. Мы выживем. Потому что мы – одно целое.