𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 27
Жизнь после того, что произошло в подвале, не просто изменилась. Как лес после пожара, который сжигает всё мёртвое и гнилое, чтобы дать место новым росткам, моя судьба очистилась от прошлого. С телом Рика Альберт разобрался тем же днём. Он не сказал мне ни слова о том, куда он его отвёз и что сделал. Просто ушёл на пару часов, пока я спала в его спальне, укутанная в одеяло. Вернулся он, пахнущий морозным воздухом, бензином и чем-то резким, химическим. Он принял душ, смывая с себя остатки «работы», и лёг рядом со мной, притянув к себе. Я не задавала вопросов. Я знала: Рика больше нет. Он исчез, растворился, стал частью той тьмы, которой Альберт управлял.
Как Альберт и предсказывал, мир не рухнул. Небо не упало на землю. Рик был никем – местным торчком, перекати-полем без корней и родственников. Его исчезновение заметили разве что дилеры, потерявшие клиента. Моя мать... Я слышала от знакомых, что она пару раз пьяно жаловалась соседкам, что её «жеребец» сбежал, прихватив пару долларов из кошелька (хотя это вряд ли было правдой, но ей нужно было объяснение). Через неделю она уже забыла его имя, найдя утешение в бутылке и новом собутыльнике. Для меня это стало сигналом. Я собрала свои вещи.
Это было странное чувство – паковать свою жизнь в две спортивные сумки. Я делала это днём, пока матери не было. Забирала одежду, свои немногочисленные книги, шкатулку с дешевой бижутерией. Не оставила записки. Не оставила денег. Я просто положила ключи на кухонный стол, рядом с грязной чашкой. Это был мой разрыв. Моя эмансипация. Было ли мне больно? Да. Глупо отрицать. Где-то глубоко внутри плакала маленькая девочка, которая всё ещё надеялась, что мама её полюбит. Которая мечтала о нормальной семье. Но взрослая Селина знала: у неё нет матери. У неё есть биологическая родственница, которая продаст за собственный комфорт.
Я вышла из этого дома и ни разу не оглянулась. На улице меня ждал чёрный фургон. Альберт стоял, прислонившись к капоту машины, скрестив руки на груди. Увидев меня с сумками, он подошёл, забрал мою ношу и открыл передо мной дверь в новую жизнь.
— Теперь ты будешь дома, – сказал он, когда мы уехали.
И я поверила.
Первые дни совместной жизни были... волнительными. Смесью невероятного счастья и неловкой застенчивости. Я привыкла быть невидимкой, привыкла занимать как можно меньше места. А здесь, в этом доме, Альберт заставлял меня чувствовать себя королевой. Я пыталась быть скромной. В первую ночь я робко спросила, где мне постелить, на диване в гостиной или где-то ещё?
Альберт посмотрел на меня так, словно я предложила спать на коврике у двери.
— Селина, – сказал он своим бархатным, не терпящим возражений тоном. — Ты моя женщина. Моя пара. Мы будем спать вместе.
Он отвёл меня в свою спальню. Выделил мне половину шкафа, освободив полки от своих рубашек. Купил мне новую зубную щётку, тапочки, халат – мягкий, пушистый, белый, в котором я тонула. Он не торопил меня. Он видел, что я всё ещё вздрагиваю от резких звуков. Первые ночи он просто обнимал меня. Мы лежали в темноте, сплетясь конечностями, и он гладил меня по голове, шептал что-то успокаивающее, пока я не засыпала. Он охранял мой сон от кошмаров, как верный цербер.
Но долго так продолжаться не могло. Мы любили, и мы были одержимы этим чувством. Страсть, которая вспыхнула в подвале, никуда не делась. Она просто ждала момента. И когда этот момент настал – когда я, осмелев, сама поцеловала его утром, прижавшись всем телом, – плотину прорвало. Мы не могли оторваться друг от друга.
Наша жизнь приобрела новый ритм. Я продолжала работать в закусочной. Это было моим якорем в реальности, моим доказательством того, что я всё ещё обычный человек. Но теперь всё было иначе. Я больше не боялась темноты по дороге домой и не вздрагивала от шума машин. Я знала: ровно в десять часов на парковку въедет чёрный зверь.
— Смотри, опять этот мрачный тип приехал за Селиной, – хихикали другие официантки. — Он похож на мафиози или гробовщика.
Я только улыбалась про себя. Вообще-то, он работал фокусником, а ещё это был мужчина, который ради меня переступил черту, за которую никто другой не осмелился бы заглянуть. Альберт встречал меня всегда одинаково. Выходил из машины, открывал мне дверь, целовал в щёку. Этот ритуал был нашей маленькой публичной демонстрацией принадлежности. «Она моя», – говорил его взгляд каждому, кто смел посмотреть в мою сторону. По дороге домой мы держались за руки. Его большая, тёплая ладонь накрывала мою, лежащую на рычаге передач. Мы говорили обо всём и ни о чём. О вредных клиентах, о погоде, о планах на выходные. Это была такая простая, такая восхитительная нормальность, о которой я мечтала всю жизнь. Да, я приручила чудовище. Или, может быть, чудовище приручило меня? Грань стёрлась. Я приняла его тьму, а он впустил в себя мой свет. Мы стали единым целым, симбиотом, который не мог существовать раздельно.
Декабрь пролетел в вихре снежинок и поцелуев. Наступило Рождество. В этот день Роза закрыла закусочную пораньше, а мне дала полноценный выходной.
— Иди, девочка, празднуй, – сказала она, подмигивая. — Ты заслужила счастье.
И я собиралась воспользоваться этим на полную катушку. Дом Альберта был тихим. Макса, его брата, забрали в реабилитационный центр на плановое лечение на две недели. Альберт переживал, но врачи настояли, что это необходимо для корректировки терапии. Так что мы остались одни. Абсолютно, восхитительно одни в огромном доме. У Альберта было выступление – частный заказ, детский день рождения у какого-то местного богача. Он ворчал, что не хочет ехать, что хочет провести весь день со мной в постели, но я вытолкала его, смеясь.
— Иди, заработай нам денег, великий маг! А я пока подготовлюсь.
— К чему? – подозрительно сощурился он, уже стоя в дверях, надевая свой цилиндр.
— Сюрприз, – я чмокнула его в губы и закрыла дверь перед его носом.
Как только мотор его машины стих снаружи, я превратилась в рождественский ураган. Я включила музыку – сборник старых рождественских хитов Синатры и Дина Мартина. Дом наполнился бархатным баритоном и ощущением праздника. Я достала коробки с украшениями, которые нашла на чердаке. Альберт не особо любил украшать дом, считая это лишней мишурой, но мне он разрешил делать всё, что угодно.
Ёлка. Она уже стояла в углу гостиной – пушистая, живая, пахнущая лесом и смолой. Я потратила два часа, развешивая шары. Выбрала цветовую гамму: серебро и глубокий синий, под цвет глаз Альберта. Никакой аляповатой пестроты. Только стиль и холодная красота, которую смягчали тёплые огоньки гирлянд. Украсила камин еловыми ветками и свечами. Развесила носки для подарков (да, это было по-детски, но мне плевать). Весь дом преобразился. Из строгого мужского жилища он превратился в уютную рождественскую открытку.
Закончив с декором, я перешла к главной части плана. К себе. Я приняла долгую ванну с маслами, сделав кожу мягкой и ароматной. Высушила волосы, уложив их мягкими волнами, рассыпавшимися по плечам огненным водопадом. Нанесла макияж чуть ярче, чем обычно. Красная помада, стрелки. Я хотела быть не просто милой. Я хотела быть сногсшибательной. Одежда... О, это я продумала заранее. Купила особый свитер неделю назад, пряча пакет от Альберта. Он был ярко-красного, праздничного цвета, крупной вязки, с широким воротом, который можно было кокетливо спустить на одно плечо. Он был длинным, доходя мне почти до колен, как мини-платье. Я надела его на голое тело. Ощущение мягкой шерсти на чувствительной коже сосков и бёдер было волнующим. Никакого лифчика. Никаких трусиков. Только свитер и я. Это был мой маленький секрет, подарок, который Альберту предстояло распаковать. На ноги я натянула высокие, выше колен, белые гольфы. А на голову... Я посмотрела в зеркало и рассмеялась. Ободок с плюшевыми оленьими рогами и маленькими бубенчиками. Это было глупо, смешно и чертовски сексуально в сочетании с отсутствием белья.
— Ну что, оленёнок Рудольф, – подмигнула я своему отражению. — Пора кормить своего волка.
Я направилась на кухню.
Готовка всегда была для меня чем-то вроде медитации, но сегодня это было священнодействие. Альберт готовил божественно даже самую простую еду, но сегодня я хотела доказать, что умею много чего. Я запекла утку с яблоками и брусничным соусом. Сделала картофельный гратен с густыми сливками и сыром. Нарезала салат с рукколой и креветками. А на десерт – шоколадный фондан с жидким центром. Ароматы поплыли по дому, смешиваясь с запахом хвои и моих духов. Утка шкварчала в духовке, покрываясь золотистой корочкой. Я кружилась по кухне, подпевая «Let It Snow», помешивая соус, пробуя, добавляя специи. Я чувствовала себя... счастливой.
Впервые за много лет это было не вымученное, не украденное счастье. Это было моё право. Я была в своём доме (да, я уже считала его своим), готовила ужин для любимого мужчины, и никто, абсолютно никто не мог мне этого запретить.
За окном сгустились сумерки. Снег снова начал падать крупными хлопьями, танцуя в свете уличных фонарей. Я зажгла свечи в гостиной и на кухне, выключив основной свет. Полумрак, блики огня на ёлочных шарах, запах праздника... Идеально! Я посмотрела на часы. Семь вечера. Он должен быть с минуты на минуту. Волнение начало подниматься внутри тёплой волной. Понравится ли ему? Не переборщила ли я с нарядом? Вдруг он устал и захочет просто спать?
Вдруг с заднего двора донёсся громкий, басовитый лай. Самсон! Огромная овчарка Альберта, который жил в вольере (и которого я поначалу боялась до смерти, пока не поняла, что он такой же, как его хозяин – грозный снаружи и преданный своим), приветствовал возвращение вожака.
Я замерла, прислушиваясь.
Звук мотора. Тяжёлый, рокочущий звук фургона, въезжающего в гараж. Потом – тишина, когда двигатель заглох. Хлопок двери. Звук закрывающихся ворот гаража. Шаги. Тяжёлые, уверенные шаги по ступеням. Звук ключа в замке.
Он пришёл.
Я не смогла сдержаться. Не стала ждать на кухне, как примерная хозяйка. Соскучившись за эти несколько часов так, словно прошла вечность, я сорвалась с места. Выбежала в прихожую как раз в тот момент, когда Альберт открыл дверь, впуская в дом облако морозного пара с снежинками. Он стоял на пороге, отряхивая снег с плеч своего чёрного пальто. В руках у него был кейс с реквизитом и какой-то пакет. Уставший, замёрзший, но такой родной.
— Альберт! – крикнула я.
Он поднял голову, и его глаза расширились.
Я не дала ему опомниться. Я разбежалась по коридору, мои ноги в гольфах проскользили по паркету, и я прыгнула. Прямо на него. Альберт, к его чести и благодаря его рефлексам, среагировал мгновенно. Он выронил кейс и пакет (что-то звякнуло), и подхватил меня в воздухе. Его сильные руки сомкнулись на моей талии и под ягодицами, прижимая к себе. Я обхватила его шею руками, ногами обвила его талию поверх пальто и впилась в его губы поцелуем. Он пошатнулся от моего напора, упёрся спиной в дверь, закрывая её весом своего тела, и ответил. Его губы были холодными с мороза, но дыхание – горячим. Он издал низкий, довольный стон, который вибрацией прошёл через всё моё тело. Он целовал меня жадно, голодно, словно не видел меня год, а не полдня. Его руки сжали меня крепче.
Мы целовались, наверное, пару минут, стоя в прихожей, пока у нас обоих не кончился воздух. Альберт с трудом оторвался от меня, тяжело дыша. Он уткнулся носом в мою шею, вдыхая запах.
— Дьявол... – прохрипел он. — Какая встреча. Я готов уезжать надолго каждый день, если меня будут так встречать.
Он чуть отстранился, всё ещё держа меня на весу, и наконец-то рассмотрел меня. Его взгляд скользнул по моим рожкам на голове, по раскрасневшемуся лицу, по свитеру... и ниже. Я видела, как меняется выражение его лица. Усталость исчезла. В его глазах, тех самых глазах цвета моря, вспыхнул огонь. Тёмный, собственнический огонь, чистое желание. Он понял. Он понял, что под свитером ничего нет. Почувствовал тепло моего тела через вязку.
Его руки на моих бёдрах сжались, пальцы впились в мягкую плоть сквозь шерсть.
— Ты... – он сглотнул, и его голос упал на октаву ниже. — Ты решила убить меня, Селина?
— С Рождеством, – прошептала я, смущённо улыбаясь и пряча лицо у него на плече. — Я... я скучала. Очень. Я думала, ты вернёшься позднее, и мне придётся праздновать одной. Утка уже почти готова, и я...
Он прервал мой поток слов очередным поцелуем – нежным, но властным. Он куснул мою нижнюю губу, заставив меня выдохнуть.
— Прости, – шепнул он мне в губы. — Прости, что заставил ждать. Эти идиоты никак не могли закончить с тортом. Я старался освободиться поскорее. Я гнал машину как сумасшедший.
Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде была такая нежность, что у меня подкосились бы ноги, если бы я на них стояла.
— Я чувствовал, – сказал он серьёзно. — Я чувствовал, что моя девочка горит без меня. Меня тянуло домой, как магнитом.
Альберт медленно опустил меня на пол, но не отпустил. Его рука скользнула под край моего свитера, касаясь голой кожи. Его пальцы были прохладными, и от этого контраста по моему телу пробежала дрожь возбуждения.
— Ты нарядилась для меня? – спросил он, оглядывая рога.
— Ага. Я – твой подарок.
Альберт хрипло рассмеялся.
— Лучший подарок, о котором может мечтать такой грешник, как я.
Он скинул пальто, не сводя с меня глаз.
— Утка, говоришь? – спросил он, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. — Боюсь, утка подождёт. У меня проснулся совсем другой аппетит.
Он подхватил меня на руки снова, не слушая моих слабых протестов о том, что всё сгорит.
— Пусть горит, – прорычал он, неся меня в сторону гостиной, где мерцала ёлка. — Пусть горит весь мир.
Я прижалась к нему, слушая, как гулко бьётся его сердце. Он нёс меня через коридор, мимо кухни, где утка действительно уже пахла подгоревшим, но мне было всё равно. Мир сузился до его рук, его запаха, его дыхания у моего виска. Мы ввалились в гостиную: ёлка сияла, гирлянды переливались, как живое сердце, тихо играла «Have Yourself a Merry Little Christmas», и всё это казалось теперь не рождественской открыткой, а декорацией к нашему личному пороку.
Альберт опустил меня на диван. Он стоял надо мной, расстёгивая оставшиеся пуговицы рубашки, и я видела, как его грудь учащённо поднимается и опускается. Рубашка упала на пол. Потом ремень. Звук пряжки прозвенел, как выстрел. Я закусила губу и медленно, нарочно раздвинула ноги – широко, неприлично широко. Свитер задрался, обнажив живот и всё, что ниже. Под ним действительно ничего не было. Только я. Голая. Готовая.
Его взгляд упал между моих бёдер, и он замер.
— Селина… – выдохнул он хрипло, благоговейно. — Ты… ты самая красивая женщина, которую я видел в жизни. Посмотри на себя. Вся мокрая. Вся моя.
Я поманила его пальцем, не говоря ни слова. Он рухнул на колени перед диваном, как будто земля под ним провалилась. Руки легли мне на бёдра, сильные пальцы впились в кожу, фиксируя ноги раздвинутыми так широко, что я почувствовала лёгкое жжение в мышцах.
— Я хочу тебя всегда, – произнёс он признание, не отрывая взгляда от моего центра. — Каждую секунду. Хочу просыпаться и засыпать с твоим вкусом на языке. Хочу, чтобы ты никогда не закрывалась от меня. Никогда.
Он наклонился и провёл языком по всей длине – медленно, от входа до клитора, собирая меня, как будто я была самым дорогим в мире десертом. Я выгнулась, вцепившись пальцами в его волосы.
— Альберт…
Он не ответил словами. Только вошёл языком внутрь – глубоко, настойчиво, потом вышел и обвёл клитор кругами, то нежно, то жёстко, то едва касаясь, то втягивая его в рот и посасывая так, что у меня перехватило дыхание. Пальцы его впивались в мои бёдра всё сильнее, оставляя новые синяки. Я стонала, не сдерживаясь – громко, без стыда, зная, что в этом доме никто не услышит, кроме него. Он знал меня лучше, чем я сама. Знал, где нажать, где прикусить, где замедлиться, чтобы я сходила с ума.
— Да… вот так… пожалуйста…
Он рычал мне в кожу, вибрация от его голоса отдавалась прямо в клиторе. Я чувствовала, как быстро подкатывает оргазм.
— Кончи мне в рот, – прорычал он, не отрываясь. — Хочу выпить тебя всю.
И я кончила. Волна за волной, пока ноги не задрожали, пока я не попыталась сомкнуть бёдра, но он не позволил, держал железно, вылизывая меня до последней капли, пока я не начала всхлипывать от переизбытка. Когда он наконец оторвался, губы блестели, глаза были чёрные от желания.
Я не дала ему подняться. Толкнула его в грудь. Он от неожиданности упал на спину, на толстый шерстяной ковёр перед камином. Я оседлала его мгновенно, прижала его запястья к ковру над головой. Он мог вырваться в любой момент, но не стал. Он позволил мне. Его член стоял колом, упираясь мне в живот. Я поднялась на коленях, направила его в себя и опустилась одним движением, до основания. Мы оба застонали.
Я начала скакать. Быстро. Жёстко. Не давая ему шевельнуться. Мои бёдра хлопали о его, грудь подпрыгивала под свитером, рожки на голове качались в такт. Я держала его руки крепко, наклоняясь вперёд, чтобы он видел, как я беру его. Как я использую его.
— Это я тебя трахаю сейчас, – прошептала я, задыхаясь. — Лежи и смотри.
Он рычал, пытаясь вырваться, но я сжала запястья сильнее.
— Селина… чёрт…
Я ускорилась, чувствуя, как он пульсирует внутри, как я сжимаю его снова и снова. Он напрягается подо мной, мышцы его живота каменеют, рычит сквозь стиснутые зубы. Его запястья всё ещё были в моих руках, но хватка слабела; я знала, что это лишь иллюзия контроля. Он позволял мне играть, пока ему это нравилось.
И вдруг он решил, что хватит.
Рывок был молниеносным.
Одним движением он вывернул руки, перехватил мои запястья одной ладонью и перевернул меня на живот. Я даже не успела вскрикнуть: мир крутанулся, лицо уткнулось в мягкий ворс ковра, а его тяжёлое тело накрыло меня сверху, прижимая полностью. Коленом раздвинул мои бёдра широко, почти до боли, и вошёл одним резким толчком глубоко, до самого конца. Я закричала. Не от боли. От того, как идеально он заполнил меня с этого угла, как головка упёрлась прямо в ту точку, которая заставляла меня дрожать.
— Теперь моя очередь, – прорычал он мне в ухо, голос низкий, животный. — Держись, девочка.
Он начал двигаться. Жёстко. Безжалостно. Каждый толчок вбивал меня в ковёр, мои соски тёрлись о шерсть через свитер, руки были прижаты к полу над головой его одной ладонью. Другой он схватил меня за бедро, приподнял чуть выше, меняя угол – и я завыла, потому что теперь он бил прямо в самую чувствительную точку внутри.
— Да!… Вот так… – выдохнула я, вцепившись свободными пальцами в ковёр. — Быстрее… пожалуйста… Не останавливайся!…
Он ускорился. Бёдра хлопали о мои с громким, влажным звуком. Кожа горела от ударов. Его вес прижимал меня полностью, не давая пошевелиться, и это было идеально: я была под ним, под его властью, с его членом, который растягивал меня до предела. Альберт склонился ниже, грудью прижимаясь к моей спине, и я почувствовала, как его зубы впиваются в открытое плечо – не нежно, а по-настоящему, оставляя следы. Я вздрогнула, но выгнулась навстречу.
— Моя! – прорычал он мне в кожу, не отпуская. — Только моя. Скажи это.
— Твоя… – простонала я, задыхаясь. — Трахай меня… сильнее… я твоя…
Он отпустил плечо, оставив яркий след зубов, и вцепился в мои волосы у корней, откинув голову назад. Шея выгнулась, и я почувствовала себя полностью открытой, беззащитной. Он вошёл ещё глубже – казалось, невозможно, но он нашёл способ.
— Кричи! – приказал он, ускоряясь до безумия. — Хочу слышать, как ты кричишь подо мной.
Я кричала. Член внутри меня набухал ещё сильнее, мои стенки сжимались вокруг него в преддверии оргазма.
— Ещё… ещё… – умоляла я, вцепившись пальцами в ковёр так, что ногти побелели. — Пожалуйста… я близко…
Он отпустил волосы, обхватил меня за горло сзади – не сжимая, просто держа, напоминая, кто хозяин – и вдавился до упора. Первые струи выстрелили глубоко внутрь, и это добило меня окончательно. Я кончила с криком, который перешёл в хрип. Всё тело свело судорогой, стенки сжали его так сильно, что он зарычал мне в спину, продолжая двигаться, выжимая из меня последние капли удовольствия. Он кончал долго, резкими, дёргаными толчками, заполняя меня полностью, пока я не начала дрожать от переизбытка.
Он не вышел сразу. Остался внутри, прижимая меня к ковру всем весом, тяжело дыша мне в шею. Его рот снова нашёл плечо и язык теперь уже нежно ласкал место укуса.
— Моя хорошая девочка… – прошептал он сорванным голосом. — Ты приняла всё… Такая умница...
Я лежала под ним, раздавленная, счастливая, чувствуя, как его сперма медленно вытекает, когда он наконец медленно вышел. Он перевернул меня на спину, лёг рядом, притянул к себе. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах секса, пота, нас.
— С Рождеством, – произнесла я, улыбаясь в его кожу.
Он поцеловал меня в макушку.
— Лучшее Рождество в моей жизни.
Тишина в гостиной была густой и тёплой, как мёд. Слышалось только потрескивание дров в камине, бросающих пляшущие отсветы на наши тела, и шум ветра за окном, который теперь казался далёким и неважным. Альберт гладил моё открытое плечо медленно и задумчиво, его пальцы вычерчивали невидимые узоры на моей коже. Его дыхание выровнялось, но сердце под моей щекой всё ещё билось тяжело и гулко.
— Лучшее Рождество... – повторила я его слова, пробуя их на вкус. Они звучали сладко, но в них была какая-то горчинка.
Я приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. В полумраке, подсвеченный огнями гирлянды, он казался моложе. Морщины на лбу разгладились, хищная складка у губ исчезла. Сейчас он не был ни Граббером, ни моим спасителем-убийцей. Он был просто мужчиной, который нашёл покой.
— Неужели ты не праздновал Рождество раньше? – спросила я, убирая влажную прядь волос с его лба. — Ты говоришь так, будто это... чудо. Но у тебя ведь есть деньги, ты мог позволить себе что угодно. Вечеринки, поездки, дорогие подарки...
Альберт перевёл взгляд на ёлку, мерцающую в углу. Серебряные и синие шары отражали пламя камина. Его глаза, только что полные страсти, вдруг подёрнулись дымкой, стали тёмными и бесконечно далёкими.
— Праздновал... – он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Если можно так назвать попытки пережить этот день, не сойдя с ума.
Он замолчал, и я почувствовала, как его тело напряглось подо мной. Мышцы стали жёсткими, как камень.
— Для большинства людей Рождество – это свет, семья, подарки под ёлкой, – начал он, и его голос стал низким, глухим, словно он говорил из глубокого колодца. — Для меня же это запах дешёвого виски, лекарств и... смерти.
Я замерла, боясь спугнуть его откровение.
— Этот праздник давно перестал приносить мне радость, Селина. Я забыл, каково это – ждать утра, чтобы развернуть подарок. Я забыл, каково это – чувствовать тепло, а не холодный сквозняк одиночества.
Он закрыл глаза, и я увидела, как дёрнулись его ресницы.
— Всё закончилось, когда мне было одиннадцать.
Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как под кожей перекатывается боль.
— Моя мать... – Альберт сглотнул. — Она была единственным светом в том доме. Отец был... сложным всегда, но при ней он держал себя в руках. Боялся её, может быть. Или любил по-своему, болезненно. Она умела его успокоить. Она была как щит. Тонкий, хрустальный щит между нами и его безумием.
Альберт глубоко вздохнул, втягивая воздух сквозь сжатые зубы.
— Она умерла в Сочельник. Рак. Она сгорела за полгода, но ушла именно в ту ночь, когда все пели гимны и ждали чуда. Я помню... я помню, как сидел у её кровати. В доме пахло хвоей, потому что она просила поставить ёлку, даже если не встанет. И лекарствами. Этот запах... хвоя и смерть. Он преследует меня всю жизнь.
Он открыл глаза и посмотрел на меня, но я знала, что он видит не меня. Он видел ту комнату. Того мальчика.
— Когда её не стало, отец сломался. Но не так, как ломаются люди от горя, становясь тихими и слабыми. Он сломался, как плотина. Вся та тьма, которую она сдерживала, хлынула наружу. Он почувствовал полную, абсолютную власть. Больше не было свидетелей. Больше не было того, кто мог бы сказать ему «нет».
Я сжала его руку, переплетая наши пальцы. Мне было физически больно слушать это, представлять маленького Альберта и Макса, оставшихся один на один с чудовищем.
— Первое Рождество без неё... – он покачал головой. — Отец напился. Он сказал, что мы виноваты. Что мы выпили из неё жизнь. Он заставил нас... стоять на коленях в углу всю ночь, пока он «праздновал» с бутылкой, оплакивая свою потерю. Это был его подарок нам. Урок смирения.
Голос Альберта стал жёстким, чеканящим.
— С тех пор Рождество стало для нас днём траура и страха. Отец всегда пил в этот день сильнее обычного. Его демоны выходили наружу, требуя дани. Он искал любой повод, чтобы наказать нас. Грязная тарелка, слишком громкий вздох, взгляд исподлобья... Всё могло стать триггером.
Он помолчал, глядя в потолок.
— Я быстро понял, что лучшее, что я могу сделать – это исчезнуть. Стать невидимкой. Я старался не бывать дома в этот праздник. Как только темнело, я вылезал через окно своей комнаты. Я оставлял Макса запертым в шкафу – это было его убежище. Я обустроил его там, набросал одеял, дал фонарик... Отец редко туда заглядывал, если меня не было. Я был главной мишенью, и если я исчезал, он часто просто отключался на диване, не найдя, на ком сорвать злость.
— И куда ты шёл? – прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.
— Никуда, – он пожал плечами. — Я просто шёл. Я бродил по улицам города до самого утра. В мороз, в снег. У меня не было тёплых перчаток, одежда было тонкой и не по сезону. Я шёл и смотрел в окна.
Он повернул голову к окну гостиной, за которым падал густой снег.
— Я видел, как в других домах горят огни. Видел, как семьи садятся за стол. Как отцы обнимают детей, а не бьют их. Как матери смеются. Я стоял в сугробах, дрожа от холода, и смотрел на это чужое, недоступное счастье, как голодный пёс смотрит на витрину мясной лавки.
В его голосе прозвучала такая тоска, такая детская обида на несправедливость мира, что я поняла: вот он, корень всего. Вот откуда взялась его ненависть к лицемерам, к тем, кто имеет всё и не ценит этого. Вот почему он убил «Золотое трио». Помимо мести за меня, он ненавидел их за то, что у них было всё – семьи, деньги, любовь, праздник – и они превратили это в грязь. А он, мальчик, который мечтал о тепле, получал только удары и насилие.
— Я ненавидел их, Селина, – признался он тихо. — Всех этих счастливых людей за стеклом. Я ненавидел их смех. Их спокойствие. Я думал: «Почему они? Почему не я? Чем я хуже?». Я мечтал, что однажды у меня будет такой же дом. Такая же ёлка. И никто, слышишь, никто не посмеет это у меня отнять.
Он снова посмотрел на меня, и тьма в его глазах рассеялась, уступив место безграничной нежности.
— И вот я здесь. В своём доме. С ёлкой, которую нарядила ты. С ужином, который приготовила ты. И с женщиной, которая приняла меня таким, какой я есть.
Он поднял руку и коснулся моей щеки.
— Я забыл, как это – праздновать. Я думал, что Рождество навсегда останется для меня плохим днём. Однако сегодня... когда я вошёл и увидел тебя в этом свитере, с этими нелепыми, но милыми рогами... Я почувствовал, что тот замёрзший мальчик, который стоял под окнами, наконец-то зашёл внутрь. Ты впустила его, Селина. Ты согрела его.
Слёзы, которые я сдерживала, наконец-то хлынули. Мне было так жаль его. Не жалостью, которая унижает, а жалостью, которая хочет исцелить. Я видела всю его боль, все шрамы на его душе, нанесённые тем, кто должен был его защищать. Он стал чудовищем, чтобы выжить. Он стал убийцей, чтобы защитить то немногое, что у него было. Я обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Мои слёзы капали на его лицо, смешиваясь с его потом.
— Ты спас меня, Альберт, – сказала я твёрдо, глотая ком в горле. — Ты вытащил меня из моей собственной бездны. Ты дал мне дом, защиту, любовь. Ты убил ради меня.
Я приблизила своё лицо к его, так близко, что наши ресницы соприкасались.
— Теперь моя очередь. Слышишь? Теперь я спасу тебя. Ты не должен больше мёрзнуть на улице, – шептала я горячо. — Ты не должен смотреть в чужие окна. Это твоё окно. Это твой дом. И это твоё Рождество. Я обещаю тебе, Альберт, я клянусь... ты больше никогда не будешь «неправильно» праздновать этот праздник. Мы перепишем это. Мы сотрём твоего отца из памяти. Мы создадим новые воспоминания. Только ты и я.
Я гладила его скулы, его виски, стирая тени прошлого.
— Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь утки с яблоками, дурацких песен Синатры и любви. И я дам тебе это. Я заполню собой всю эту пустоту, которая осталась после них.
Альберт смотрел на меня так, словно я была ангелом, сошедшим с небес, чтобы даровать ему отпущение грехов. В его взгляде было столько благодарности, столько любви, что мне казалось, я сгорю в этом пламени.
— Селина... – выдохнул он.
Альберт перехватил мои запястья и поцеловал ладони – одну, потом другую.
— Глупая моя девочка, – сказал он тепло. — Разве ты не видишь? Ты уже это сделала.
Он прижался щекой к моей ладони, закрывая глаза.
— Ты уже спасла меня. В тот момент, когда не убежала. В тот момент, когда приняла мою тьму. В тот момент, когда надела эти рога и встретила меня в прихожей.
Он открыл глаза, и в них светилась чистая, спокойная уверенность.
— Я больше не тот мальчик на улице. Я мужчина, у которого есть всё.
Он потянулся ко мне и поцеловал. Нежно, трепетно, медленно. Этот поцелуй не был про страсть или секс. Он был про исцеление. Про то, как два сломанных человека складывают свои осколки, чтобы создать что-то новое, целое и прекрасное. Мы лежали под ёлкой, в свете мерцающих огней, и я знала, что он прав. Мы спасли друг друга. Мы были двумя монстрами, создавшими свой собственный рай в аду.
— Я люблю тебя, – прошептала я ему в губы.
— А я люблю тебя, – ответил он. — Идём. Я хочу попробовать всё, что ты приготовила. Я хочу наше первое Рождество.
Когда Альберт смотрел на меня, это были глаза счастливого человека, который наконец-то вернулся домой. И я знала, что сделаю всё, чтобы этот свет в его глазах никогда не погас. Даже если для этого мне придётся самой взять в руки топор.