𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 26
Звук ломающейся кости стих, поглощённый звукоизоляцией стен, но в моих ушах он продолжал звенеть, перекрывая гул крови. Я смотрела на безжизненное тело Рика, на его остекленевшие глаза, в которых застыл последний миг ужаса, и ждала. Ждала, что меня вывернет. Ждала, что я закричу. Ждала, что я снова побегу вверх по лестнице, прочь от этого кошмара. Но я стояла на месте. Мои ноги словно приросли к ступеням. Альберт медленно выпустил голову мертвеца из рук. Тело Рика качнулось и упало на пол, замерев в неестественной, сломанной позе. Граббер повернулся ко мне. Его грудь тяжело вздымалась, покрытая испариной и брызгами чужой крови. Голубые глаза в прорезях маски были сейчас темнее штормового моря. В его взгляде был вопрос. И страх. Страх того, что теперь, увидев это – убийство ради меня, – я снова убегу. Но я стояла на ступеньках и не двигалась. Я видела, как из него уходит адреналин убийства, уступая место чему-то другому. Чему-то бесконечно усталому и отчаянному.
Он сделал шаг ко мне, но остановился, словно наткнувшись на невидимую стену моего молчания. А затем случилось то, чего я никак не ожидала.
Альберт рухнул.
Он не упал от раны или слабости. Он упал на колени передо мной, прямо на холодный, грязный бетон, не заботясь о том, что рядом валяется труп человека, которого он только что убил. Он вскинул голову, глядя на меня снизу вверх. Слёзы смешивались с потом и каплями крови на его лице, прокладывая светлые дорожки на запачканной коже. Он выглядел как падший ангел, который только что сжёг небеса и теперь смотрел на пепелище, не зная, примут ли его в аду.
— Я не могу... – его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот, полный такой боли, что у меня защемило сердце. — Я не могу жить без тебя, Селина.
Он протянул ко мне руки – окровавленные, дрожащие руки, которые только что несли смерть, а теперь молили о жизни.
— Все эти дни... пока тебя не было... пока ты работала и жила своей жизнью, я прятался здесь... я был мёртв. Я дышал, я ходил, я что-то делал, но внутри была пустота. Чёрная, ледяная пустота, страшнее всего, что я когда-либо испытывал. Я не выходил из дома. Я смотрел на дверь и ждал. Ждал, как преданный пёс, что ты вернёшься ко мне.
Он судорожно вздохнул, и этот звук был похож на всхлип.
— Если ты сейчас уйдёшь... если ты снова убежишь от меня, оставив меня одного с этим... я не переживу. Я просто не смогу сделать следующий вдох. Это будет конец. Мой конец.
Его глаза лихорадочно блестели, впиваясь в моё лицо, ища там хоть искру надежды, хоть тень прощения.
— Убей меня, – вдруг сказал он твёрдо.
Я вздрогнула, отшатнувшись на шаг. Неуверенная в том, не ослышалась ли.
— Что?..
— Убей меня, – повторил он, распахивая руки, открывая грудь, подставляя себя под удар. — Вот он я. Беспомощный. Открытый. Я не буду сопротивляться. Возьми любой инструмент со стола. Нож, молоток, что угодно. Прекрати это. Сделай то, что считаешь правильным. Лишь бы я больше не ощущал эту невыносимую боль от потери тебя.
Он говорил абсолютно серьёзно. Я видела это. Предлагал мне свою жизнь на блюдечке. Готов был умереть от моей руки, лишь бы не жить в мире, где я его отвергла.
— Но не проси меня извиняться, – добавил он, и в его голосе снова зазвенела сталь, та самая, несгибаемая, пугающая сталь. — Ты не услышишь от меня, что мне жаль. Я не раскаиваюсь. Я бы сделал это снова. Тысячу раз. Я бы убил его, и Билли, и любого, кто посмеет коснуться тебя. Я – чудовище, Селина. Но я – твоё чудовище.
Я смотрела на него, и по моим щекам потекли слёзы. Горячие, солёные, они капали на мою серую толстовку, которую он мне дал. Мне было больно. Невыносимо больно. Но не от вида трупа. Не от осознания того, что он совершил убийство. Так много убийств. Эта моральная черта была стёрта, выжжена напалмом его признания. Мне было больно от его слов. От того, с каким отчаянием он предлагал себя в жертву. От того, насколько глубока была его зависимость, его одержимость, его любовь. Он был готов умереть, потому что жизнь без меня потеряла для него смысл.
И в этот момент, глядя на его склонённую голову, на его дрожащие плечи, я поняла самое важное. Я тоже не могла без него. Я пыталась. Боже, как я пыталась все эти дни! Я пыталась быть нормальной. Пыталась вернуться в мир солнечного света, кофе и вежливых улыбок. Но этот мир оказался фальшивкой. Он был полон таких, как Рик, безразличных матерей и холодного одиночества. Я была пустой без него. Я была механической куклой с ключиком в спине, которая просто имитировала жизнь. Только здесь, в этом подвале, рядом с безумцем и трупом, я ощущала себя живой. Я чувствовала себя нужной. Я чувствовала себя центром вселенной. Я любила его. Я любила его так сильно, что эта любовь ломала мои кости и перестраивала мою мораль. Я не хотела отказываться от этой любви. Не хотела быть «правильной» и мёртвой внутри. Я хотела быть «неправильной», но с ним.
Я медленно спустилась по оставшимся ступенькам. Мои босые ноги коснулись холодного бетона, но я не почувствовала холода. Приблизилась к нему. Он замер, ожидая приговора. Ожидая удара или слова «Прощай». Но я наклонилась, протянула руки и обхватила его лицо ладонями. Его кожа была горячей, влажной, покрытой щетиной. Я чувствовала, как под моими пальцами бьётся жилка на его висках.
Альберт поднял на меня глаза. В них был страх. Страх надежды. Я не сказала ни слова. Слова были лишними. Я просто подалась вперёд и порывисто, отчаянно припала к его губам. Это был не поцелуй нежности. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-печать. Я целовала его с жаром, с голодом, с привкусом соли моих слёз и его пота. Альберт застыл на мгновение. Из его горла вырвался удивлённый, сдавленный звук – смесь стона и выдоха. Он не мог поверить.
А потом его прорвало.
Он ответил. Облегчённо, судорожно, дрожа всем телом. Его губы раскрылись, впуская меня, принимая моё прощение, моё принятие. Его руки, которые только что были опущены в знак покорности, метнулись ко мне. Он обхватил мои ноги, сжимая.
— Селина... – простонал он мне в рот, и моё имя прозвучало как молитва из его уст. — Любовь моя...
Граббер притянул меня к себе вплотную, стирая расстояние. Я почувствовала жар его тела через наши одежды. Он был раскалён, как печь. Затем, не прерывая поцелуя, он начал подниматься. Он подхватил меня под ягодицы, легко, поднимая вместе с собой. Я инстинктивно обхватила его торс ногами, скрестив лодыжки за его спиной, вцепившись пальцами в его плечи, в его мокрые от пота и крови волосы. Мы поднялись над полом, над грязью, над моралью. Он нёс меня, и его шаги были нетвёрдыми от нахлынувшей страсти. Мне было совершенно всё равно, что в двух метрах от нас мёртвый человек со свернутой шеей. Рик перестал существовать. Он был просто мебелью, просто декорацией в нашей драме. Его смерть стала катализатором, топливом для этого пожара. Мне было всё равно, что мужчина, которого я целовала, был убийцей. Что на его руках была кровь – буквально и фигурально. Эта кровь была пролита за меня. И это делало её священной в моих глазах. Я выбрала его. Я выбрала тьму, потому что только во тьме я видела свет.
Мы поглощены были страстью и возбуждением, которое граничило с безумием. Это была не просто физическая тяга. Это было слияние двух сломанных душ, которые нашли свои недостающие осколки друг в друге. Альберт впечатал меня спиной в бетон, и этот удар выбил из меня воздух, сильнее воспламеняя желание. Он оторвался от моих губ только для того, чтобы покрыть поцелуями мою шею, ключицы, грудь через ткань. Его дыхание было горячим, рваным.
— Селина... – шептал он молитвенно, лихорадочно, прижимаясь лбом к моему лбу. — Дьявол, Селина... Я так люблю тебя. Я люблю тебя больше жизни, больше смерти. Я буду любить тебя до конца своих дней. До последнего вздоха. Ты моя. Ты только моя.
В его голосе была такая неистовая преданность, такая пугающая искренность, что у меня закружилась голова. Я вспомнила себя прежнюю: аккуратную, правильную Селину, которая сидела с бокалом вина и ноутбуком в общежитии, читая очередной дарк-роман и фыркая в комментариях: «Девочки, вы серьёзно? Она влюбляется в маньяка, который держит её в подвале? Это не любовь, это травма на всю жизнь!». Я была королевой снобов. Я писала длинные посты о том, как дарк-роман романтизирует насилие, как миллионы женщин фантазируют о психопатах вместо нормальных отношений. Я ставила единицы книгам, где героиня кончает от того, что её насилуют/держат в плену/убивают всех вокруг «ради неё». «Это не страсть, это стокгольмский синдром!» – кричала я в Твиттер. Я даже вела список «красных флагов размером с Эверест» и гордилась тем, что никогда-никогда не пойду на такое.
А теперь?
Я понимаю каждую героиню тех книг. Понимаю, почему они не убегали. Почему возвращались. Почему выбирали тьму. Кровь на его руках? Это кровь за меня. Маска на лице? Это его истинное лицо, которое он показал только мне. Подвал? Это единственное место, где никто не врёт. Я – та самая героиня, над которой я смеялась. Та, которую я называла слабой, сломленной, жертвой. Оказывается, это не слабость. Это сила. Сила сказать: «Да, я люблю убийцу. И мне плевать на ваши нормы». Я мысленно подняла бокал той прежней Селине: «Поздравляю, детка. Ты стала тем, от чего предупреждала всех в интернете. И знаешь, что? Это лучшее, что со мной случалось!».
— Я тоже люблю тебя, – ответила я, глядя в его безумные, прекрасные голубые глаза. — Я люблю тебя, Альберт. Я никуда больше не уйду. Я с тобой. До конца.
Я поцеловала его снова, кусая губы, чувствуя вкус железа. Запустила руку под ремень его штанов, желая чувствовать его кожу, его плоть. Мы были двумя монстрами в подвале, окружёнными смертью и доказательствами преступлений. Но в этот момент, прижатая к стене убийцей, я чувствовала себя самой живой, самой защищённой и самой любимой женщиной во вселенной. И я знала, что этот контракт, подписанный на крови и скреплённый этим поцелуем, уже невозможно расторгнуть.
Он всё ещё держал меня на руках, прижимая к холодной бетонной стене, и я чувствовала, как его член, твёрдый, пульсирующий, упирается мне в низ живота сквозь ткань штанов. Его дыхание обжигало шею, пальцы вонзались в мои ягодицы с такой силой, что я уже знала: завтра кожа будет в багровых отпечатках его хватки, но сейчас эта боль была сладкой, необходимой, как воздух. Передо мной был не только Альберт. Передо мной стоял Граббер.
Мой Граббер.
Его правая рука скользнула вниз, пальцы дрожали – не от слабости, от нетерпения. Он расстегнул молнию моих джинсов одним рывком, одна из пуговиц отлетела в сторону, звякнув о бетон. Ткань соскользнула по бёдрам, увлекая за собой трусики – чёрные, кружевные, уже насквозь мокрые. Холод стены обжигал, но его тело, жаркое, тяжёлое, покрытое потом и чужой кровью, согревало.
— Селина… – прорычал он, голос стал ниже, глуше, как будто из-под земли. Он провёл кончиком языка по моему уху, и я вздрогнула. — Ты уверена? Ты действительно хочешь, чтобы я взял тебя… здесь? Вот так? Только скажи и всё прекратится.
Я замерла на секунду, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу. Внутри меня что-то щёлкнуло – не страх, не сомнение, а окончательное, безоговорочное «да». Раньше я прятала это глубоко. Очень глубоко. В самом тёмном ящике, который запирала на тысячу замков и подписывала «никогда не открывать». Я была хорошей девочкой. Умной. Правильной. Я читала дарк-романы, морщилась и писала гневные комментарии, потому что боялась признаться самой себе: меня это заводит.
Меня заводит мысль о том, что кто-то настолько одержим, что готов убивать за свою любимую. Что кто-то настолько сильный, что может взять силой, но делает это только потому, что девушка сама этого хочет.
Я прятала это даже от себя. Стыдилась. Думала, что это ненормально. Что это «не для меня». Что я выше этого. А сейчас находилась в подвале, среди крови и смерти, и наконец позволила этому выйти наружу. Я хотела этого. Я хотела быть трахнутой им здесь. Я хотела, чтобы он был грубым. Животным. Безжалостным. Рядом с ним во мне просыпалось тёмное. То самое, которое я всю жизнь душила. Я хотела, чтобы он взял меня везде: на кухонном столе, пока готовит завтрак; в машине посреди ночи; в лесу, где он, возможно, закапывал тела; на крыше, где когда-то спас меня от самой себя. Я хотела, чтобы он оставлял следы по всему моему телу, чтобы шептал мне на ухо «Ты моя» и доказывал это каждым толчком.
— Да, – выдохнула я, впиваясь пальцами в его волосы. — Хочу тебя всего. Хочу почувствовать, что я принадлежу тебе. Полностью. Без остатка. Покажи, что я твоя.
Он не стал больше говорить. Резкий рывок – его штаны расстёгнуты, член выскользнул наружу, тяжёлый, горячий, уже мокрый на кончике. Альберт поудобнее подхватил меня под ягодицы, раздвинул их, и я почувствовала, как головка упирается в мой вход. Я была готова – мокрая, распахнутая, текущая от одного вида маски и его дрожащих рук.
Один толчок – и он вошёл полностью. До упора. Я закричала – не от боли, а от долгожданной полноты. Он был огромный, твёрдый, как сталь, и заполнил меня так, как мне было необходимо. Он замер на несколько секунд, давая мне привыкнуть, чувствуя, как я дрожу вокруг него, как мои стенки судорожно обхватывают его ствол, а потом начал двигаться. Руки под моими ягодицами работали как поршни: поднимали меня вверх почти до самого кончика, а затем опускали – медленно, мучительно, до самого основания, с каждым разом всё сильнее. Я насаживалась на него сама, помогая бёдрами, впиваясь ногтями в его плечи. Каждый раз, когда он входил до конца, головка упиралась куда-то глубоко внутри, и у меня перехватывало дыхание.
— Глубже… – стонала я, запрокидывая голову так, что волосы рыжим водопадом разметались по стене. — Пожалуйста… ещё… не останавливайся…
Он рычал, издавал настоящий рык, низкий, животный, который вибрировал в его груди. Мои стоны эхом отражались от потолка и стен, смешиваясь с его тяжёлым дыханием и влажными шлепками тел. Я не могла отвести взгляда от его лица. На нём была не полная маска, а только её верхняя половина: грязно-белый пластик облегал лоб, виски и глазницы, оставляя открытыми нос, рот и подбородок. Капли крови Рика уже подсохли на ней тёмными пятнами. Рога отбрасывали резкие тени на его скулы. Глаза Альберта были полуприкрыты, ресницы дрожали. Губы его были приоткрыты, влажные, слегка распухшие от наших поцелуев. Он кусал нижнюю губу каждый раз, когда я сжималась вокруг него. Каждый выдох вырывался из него с хриплым сипением, будто он бежал километры. Пот стекал по вискам, по переносице, капал с подбородка мне на грудь.
Я скользнула взглядом ниже, и дыхание перехватило от вида его обнажённого торса: широкие плечи, словно высеченные из камня, рельефные мышцы груди, которые поднимались и опускались в тяжёлом ритме, покрытые тонкой, блестящей сеткой пота и мелких алых брызг крови, будто кто-то разбрызгал гранатовый сок. Живот был напряжён до предела – кубики проступали так чётко, так остро, что я невольно облизнула губы, представляя, как провожу по ним языком, собирая солёный вкус его кожи. Вены на предплечьях и бицепсах вздулись синими реками под кожей, пульсируя от напряжения, пока он держал меня на весу, словно я ничего не весила. Ему было около сорока, но тело – совершенное, выкованное не в спортзалах, а в борьбе и опыте. Ни грамма лишнего жира, ни капли слабости. Он был прекрасен. Опасен. Идеален.
Я провела ладонью по его щеке, по открытой нижней половине лица, чувствуя щетину и горячую кожу. Пальцы задрожали, когда я коснулась края маски – холодной, контрастирующей с живым, пылающим человеком под ней. В его глазах мелькало что-то уязвимое, почти детское. Он всё ещё не верил, что это происходит. Что я не отталкиваю его, а сама тянусь к нему – к демону, к убийце, к своему личному аду. Маска делала его чужим и родным одновременно. И это сводило с ума.
— Смотри на меня, – прозносил он хрипло, голос дрожал от напряжения. — Смотри, кто тебя трахает. Кто владеет тобой.
Я кончала уже на третьем десятке толчков – резко, неожиданно, с криком, который эхом отразился от стен. Мои стенки сжали его так сильно, что он зарычал – низко, утробно, почти нечеловечески, – но не остановился. Продолжал насаживать меня на себя, поднимая и опуская с новой силой, продлевая мой оргазм до сладкой боли.
— Ещё, – прошептала я, когда смогла дышать. — Хочу ещё.
Он опустил меня на пол, развернул лицом к стене. Мои ладони упёрлись в холодный бетон, пальцы растопырились, ища опору. Джинсы всё ещё болтались на лодыжках. Он прижал меня грудью к стене, его тело накрыло меня полностью – тяжёлое, горячее, дрожащее от напряжения. Одна рука легла мне на горло – не сжимая, просто держа, напоминая, кто хозяин. Вторая скользнула между ног, раздвинула складки, и он вошёл снова – одним движением, до основания.
— Да! – выкрикнула я, выгибаясь дугой, вжимаясь ягодицами в его бёдра. — Вот так! Жёстче! Пожалуйста, жёстче!
Он начал трахать меня сзади – глубоко, резко, безжалостно. Каждый толчок вдавливал меня в стену, соски терлись о бетон через толстовку, и это было больно и восхитительно одновременно. Его бёдра хлопали о мои ягодицы, – шлепок, шлепок, шлепок, – звук был громким, непристойным, идеальным. Ритм, от которого у меня кружилась голова. Я чувствовала каждый сантиметр его члена: как он растягивает меня до предела, как толстая головка скользит внутри, нащупывая ту самую точку снова и снова, заставляя меня дрожать.
— Ты моя, – прорычал он, голос искажённый, звериный. — Только моя. Навсегда. Скажи это. Громко.
— Да!… да!… твоя!… – я уже не соображала, что говорю. — Сильнее, пожалуйста...
Он зарычал громче, ускорился. Его рука на горле сжалась чуть сильнее – не до удушья, но достаточно, чтобы я почувствовала немного боли. Вторая рука скользнула вперёд, нашла клитор, начала тереть круговыми движениями – грубо, быстро, точно зная, что мне нужно. Я кончила второй раз – громче, дольше, с криком, который сорвал голос. Ноги подкосились, мир поплыл, но он держал меня железной хваткой, не давая упасть, продолжал входить, пока я дрожала и всхлипывала в его руках.
— Сейчас… – прохрипел он. — Внутри… всё тебе… примешь?
— Да! – крикнула я из последних сил, выгибаясь навстречу. — Кончи в меня! Заполни меня!
Он вдавился в меня последний раз – до упора, до боли – и замер. Я ощутила, как он пульсирует внутри, как горячие струи бьют глубоко, заполняют меня. Его руки сжали меня так сильно, что я задохнулась. Он рычал мне в шею, кусая кожу и оставляя следы зубов. Мы кончили одновременно – я в третий раз, он в первый. Волна оргазма накрыла нас обоих, и на мгновение мир исчез. Были только мы, стена, его член внутри меня, его руки, его рык и мои стоны, сливающиеся в одно.
Он не выходил. Просто стоял, прижимая меня к себе, тяжело дыша. Маска касалась моего плеча, рога царапали кожу. Я чувствовала, как его сперма медленно вытекает, стекая по бёдрам, тёплая, липкая, и это было самое грязное, самое прекрасное ощущение в моей жизни. Я была помечена. Изнутри и снаружи. Его.
— Я люблю тебя, – прошептал он наконец, голос всё ещё искажённый маской, но мягкий, хрипловатый. — Люблю так, что готов умереть. Или убить. Всё ради тебя, моя девочка...
Я повернула голову, насколько могла, и поцеловала край маски.
— И я тебя, – выдохнула я. — До конца. В любой маске. В любой тьме.
Он медленно вышел из меня, и я ощутила пустоту – физическую и душевную. Сперма потекла по внутренним сторонам бёдер тёплыми дорожками, и я невольно сжала мышцы, пытаясь удержать его внутри. Но тут же он развернул меня лицом к себе, прижал к груди, обнял так крепко, что рёбра, казалось, хрустнули. Я потёрлась лицом о его маску, чувствуя твёрдый пластик щекой.
— Никогда больше не уходи, – прошептал он.
— Не уйду, – ответила я, и это было правдой. Самой страшной и самой честной правдой в моей жизни.
Граббер отстранился медленно, словно боялся, что я растворюсь в воздухе. Опустился на одно колено передо мной. Его руки легли мне на бёдра, пальцы дрожали. Он смотрел снизу вверх – маска делала его лицо демоническим, но глаза… глаза были человеческими. Полными благоговения и нежности. Потом его взгляд опустился ниже, как будто он поклонялся. Между моих ног всё ещё текло – его сперма, смешанная с моими соками, блестела на коже, капала на пол. Он хрипло выдохнул, почти зарычал от удовольствия.
— Посмотри на себя… – голос низкий, хриплый и довольный. — Такая хорошая девочка… вся моя… вся полная меня… Смотри, как ты течёшь мной...
Я задрожала.
Он провёл большим пальцем по внутренней стороне бедра, собирая тёплые капли. Поднёс палец к губам и облизнул. Глаза под маской закатились от удовольствия.
— Вкус нас, – прошептал он. — Вкус того, что мы одно целое.
Потом он снова собрал сперму – уже двумя пальцами – и медленно, бережно ввёл их в меня. Я ахнула, ноги подкосились. Он держал меня одной рукой за талию, второй втирал себя глубже, круговыми движениями, не спеша, наслаждаясь каждым моим всхлипом.
— Ничего не пропадёт, – прошептал он. — Всё вернётся туда, где должно быть.
Двигал пальцами, распределяя свою сперму по моим стенкам. Сначала два пальца, потом добавил третий – раздвинул меня шире, глубже, втирая, массируя каждую складку изнутри. Я была и так насквозь мокрая, но он делал меня ещё мокрее – его семя смешивалось с моими соками, текло обратно, когда он вынимал пальцы, и он тут же возвращал его, глубже, настойчивее.
— Чувствуешь? – спросил он, не отрывая взгляда от того места, где его пальцы исчезали во мне. — Чувствуешь, как я заполняю тебя снова?
Я закусила губу, стонала в такт его движениям.
— Альберт… – простонала я, хватаясь за его плечи. — Я… я сейчас… опять…
— Кончи, – приказал он. — Кончи от того, что я возвращаю тебе себя. Покажи, как ты это любишь.
Он нажал на ту самую точку внутри, и я взорвалась – тихо, сдавленно, с криком, который вышел только всхлипом. Очередная волна прокатилась по всему телу. Он, не вынимая пальцев, продолжал мягко водить ими, выжимая последние капли удовольствия, пока я не начала умолять о пощаде и одновременно просить ещё. Когда я обмякла, он медленно вытащил пальцы, поднёс их к моим губам. Я облизала – послушно и жадно – вкус нас обоих.
Он удовлетворённо усмехнулся. Наклонился и поцеловал моё колено, затем второе. Потом поднялся, не спеша, скользя губами по внутренней стороне бедра. Когда он встал в полный рост, я уже дрожала от предвкушения. Он притянул меня к себе – резко, собственнически – и впился в губы. Поцелуй был жадным, глубоким. Язык врывался в рот, как будто хотел забрать мой воздух, мою душу, всё. Я отвечала тем же – кусала его губы, царапала спину, прижималась всем телом.
— Ты моя, – прорычал он мне в рот между поцелуями. — Навсегда. Никому не отдам.
— Твоя, – шептала я, задыхаясь. — Только твоя.
Он с трудом оторвался от моих губ, чтобы прижаться лбом к моему, маска холодила кожу.
— Скажи это ещё раз.
— Я твоя. Полностью. До последнего вздоха.
Он выдохнул – долго, облегчённо, как человек, который наконец-то получил то, что хотел.
Чего мы оба хотели.