𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 25
Я прижималась к нему, и мир сузился до этого единственного, тёплого, твёрдого тела. Объятия Альберта были не просто объятиями; они были стенами крепости, которые сомкнулись вокруг меня, обещая защиту от хаоса, от грязи, от этого ледяного, гниющего мира, который только что пытался меня сожрать. Моя дрожь передавалась ему, но его ответная хватка оставалась непоколебимой. Он стоял, словно скала, против которой бушевала моя буря. Я не могла разжать руки. Его сердце колотилось у меня под ухом – бешено, тяжело, но в этом ритме была успокаивающая предсказуемость. Он гладил меня по спине – движение, полное нежности и бережного отношения, контрастирующее с тем звериным рёвом, который он издал минуту назад, обещая убийство. Альберт был готов стоять так вечность. Я знала это. Он держал меня, вдыхая запах мокрого снега, страха и крови, и, вероятно, чувствовал, как часть его души, которую я разорвала, снова собирается воедино. К нему вернулось то, что, как он думал, потерял навсегда.
Но Альберт был человеком действия, а не бесконечных сантиментов. Моё состояние требовало немедленного вмешательства. Он заставил себя отстраниться, медленно, осторожно, словно отрывая от себя что-то хрупкое, что могло рассыпаться.
— Селина, – его голос был глухим, хриплым.
Он обхватил меня одной рукой за плечо, крепко, чтобы я не упала, а другой взял за дрожащий подбородок. Его прикосновения были шокирующе нежными на фоне моей разбитой губы. Слегка приподнял мою голову, заставляя посмотреть на него. Я подняла глаза. В них, глубоких и голубых, как небо, я увидела не просто гнев. Я увидела ярость, сосредоточенную, жуткую, которая не нуждалась в крике. Она была словно расплавленный свинец, застывший в его зрачках. Он смотрел на моё лицо, и с каждым мгновением его взгляд становился всё мрачнее. Он видел: мокрые волосы, прилипшие к лицу, пижаму, просвечивающую под тонким пальто, синяк, начинающий расплываться на лбу, разбитую губу. Кровь, уже подсохшая, делала её тёмной и припухшей.
— Что случилось? – повторил он, но уже не вопросом, а требованием.
Я попыталась говорить. Открыть рот. Объяснить. Но единственное, что вырвалось, был всхлип, и из глаз снова покатились слёзы. Я замотала головой, не в силах произнести ни слова. Шоковая реакция настигла меня. Альберт стиснул зубы. Желваки на его челюсти напряглись. Он хотел знать. Он хотел имя, чтобы немедленно отправиться и вырвать подонку кадык. Но он понял. Он увидел мои стеклянные глаза и неконтролируемую дрожь. Я была на грани.
— Тише, тише, девочка моя, – его тон мгновенно смягчился, став бархатистым, успокаивающим. — Всё хорошо. Ты можешь рассказать мне позже. Сейчас ты в безопасности.
Он оглядел меня с ног до головы, и его губы сжались в тонкую линию.
— Ты замёрзла и промокла насквозь. Тебе нужно согреться, переодеться, – он говорил медленно, чётко, как приказами, которые сам себе отдавал, чтобы не сорваться. — Я тебя осмотрю.
Я смогла лишь слабо кивнуть. Моё тело больше не принадлежало мне. Я позволяла ему делать всё, что он скажет. Власть, которую я так яростно оспаривала, теперь стала единственной опорой. Он подхватил меня на руки и я уткнулась лицом ему в шею, вдыхая его тёплый, чистый запах, и обмякла.
Альберт пронёс меня через прихожую, в гостиную, и опустил на мягкий диван, усадив. Опустившись на колено, он снял с моих ног стоптанные, мокрые ботинки, вытащил мокрые носки. Мои ступни были синими, ледяными. Альберт взял их в свои большие, тёплые ладони и начал растирать. Резко, но бережно, чтобы вернуть к ним кровь. Он массировал их с такой интенсивностью, что я чувствовала, как в них возвращается жизнь, словно тысячи булавок впивались в онемевшую плоть. От этого движения я всхлипнула.
— Прости. Больно? – спросил он, не поднимая глаз и не отвлекаясь от своего занятия.
Я покачала головой, хотя было больно. Но это была хорошая боль. Боль, которая говорила: «Ты жива». Он закончил с ногами. Быстро сходил куда-то и вернулся с огромным, мягким пледом, который завернул вокруг моих ног, словно в кокон.
— На тебе мокрая пижама. Её нужно снять, – сказал он, его голос был строго практичным, лишённым всякого намёка на двусмысленность.
Он подошёл ко мне, чтобы снять пальто. Пальто было тяжёлым от воды и снега. Снял его, затем аккуратно спустил с моих плеч промокшую насквозь пижамную футболку, а потом и штаны, которые я так и не смогла подтянуть после схватки. Альберт делал всё с невероятной деликатностью. Его взгляд был сосредоточен только на том, чтобы помочь мне, чтобы я не видела его реакции, чтобы не почувствовала себя уязвимой. Он избегал смотреть на моё тело – тело, которое, как я знала, он желал и любил. В его движениях не было ни грамма похоти, только забота. Он был идеальным защитником.
Вместо мокрого он принёс мне свои вещи – большую, мягкую серую толстовку и свободные тёмные спортивные штаны. Они пахли им. Я натянула их. Одежда была огромной, но тёплой и сухой. В ней я почувствовала себя защищённой, словно облачённой в его броню.
Он снова исчез, вернувшись с полотенцем.
— Голова, – коротко приказал он.
Встал у меня за спиной и начал мягко, но энергично растирать мои мокрые, рыжие волосы. Его большие пальцы массировали кожу головы, согревая её. Я закрыла глаза от наслаждения. Это было так просто, так обыденно, но после пережитого – это было божественно.
— Сядь прямо, – сказал он, когда закончил.
Он обошёл диван и опустился на колени передо мной, чтобы осмотреть моё лицо. Взял мою голову в ладони – обе, как драгоценную чашу.
— Теперь покажи.
Он аккуратно, кончиком большого пальца, коснулся моей разбитой губы. Я дёрнулась от жжения.
— Больно, – прошептала я. Это было первое слово, которое я смогла произнести с момента, как вошла в его дом.
Он кивнул. Его глаза зафиксировались на повреждении. Зрачки сузились, а лицо стало мраморным.
— А это? – он указал на синяк на лбу.
Я покачала головой.
— Я сама... ударилась.
Это была полуправда. Я ударилась, отталкиваясь от Рика. Его взгляд оставался прикован к моей губе. Я видела, как в его голове разворачиваются сцены, которые он немедленно воплотит в жизнь. Он думал о новом, свежем грехе, который нужно было смыть кровью. И эта мысль, вместо того, чтобы ужаснуть меня, давала мне странное, извращённое чувство покоя.
— Кто это был, Селина? – его голос был негромким, ровным, но в нём звенела сталь. — Его имя. Я найду его.
Я снова смогла только покачать головой. Я не могла выдать Рика, хотя он заслуживал смерти. Я должна была держать оборону. Должна была оставаться «правильной».
— Не могу... Не спрашивай, – я обхватила себя руками за плечи, дрожа уже не от холода, а от нервного шока. — Я не...
Мой голос оборвался. Я сжалась, закрывая глаза. Шок пришёл ко мне не тогда, когда Рик навалился на меня, а сейчас, в безопасности. Только теперь до меня дошло, что чуть не произошло. Я видела перед собой его лицо, его грязные руки, чувствовала его вес. Альберт долго смотрел на меня. Он читал моё лицо, читал мои глаза. Он видел, что я не хочу говорить, и видел, что я не могу говорить. Внутри него кипел котёл ярости, требующий выхода, требующий крови. Но он знал, что если он надавит сейчас, он снова меня потеряет.
Он медленно выпрямился, возвышаясь надо мной – высокий, мрачный, готовый к войне.
— Хорошо, – сказал он. В этом слове не было смирения, только отсрочка. — Ты в безопасности. Отныне и навсегда.
Он постоял над диваном ещё минуту, словно боролся с невидимым врагом. Потом развернулся.
— Я сейчас вернусь, – пообещал он и направился к дальней двери – той самой, ведущей в подвал. Затем раздался громкий хлопок. Дверь в подвал захлопнулась. И наступила тишина. Гнетущая, полная, всепоглощающая тишина, которую не нарушал ни звук шагов, ни гул работающих приборов, ни даже отдалённый шум улицы.
Я осталась одна в тёплой гостиной. Сидела на диване, завёрнутая в плед, в его одежде, в безопасности. Я знала, что там, внизу, он не просто сидит. Он выпускает пар. Он не может позволить себе кричать. Он не может позволить себе сломать мебель. Ему нужна другая мишень. Не человек. Но нечто, что может принять на себя его животную ярость, которую я вызвала своим приходом. Я представляла его лицо, перекошенное от гнева. Его кулаки, которыми он бил невидимого врага. Он, вероятно, вошёл туда с единственной целью – наказать себя за то, что отпустил. И наказать нечто неодушевлённое за то, что оно посмело причинить мне боль. Может быть, он бьёт по бетонной стене. Страх снова начал подниматься, но он был другого рода. Это был страх не за свою жизнь, а страх за его душу. Он рвался, он кипел, он ломался, и всё это – ради меня.
Я сидела и ждала. Минуты тянулись бесконечно долго, каждая из них была как удар молота в этой идеальной тишине. Я пыталась убедить себя, что он просто готовит лекарства, перевязочные материалы, приносит что-то. Через вечность, которая, возможно, была всего лишь десятью минутами, я услышала отдалённый щелчок. Дверь в подвал открылась. На этот раз он поднимался медленно. Тяжело.
Я затаила дыхание.
Он вошёл в гостиную. Альберт выглядел... другим. Спокойным. Слишком спокойным. Маска контроля вернулась на его лицо, но теперь она была потрескавшейся, и сквозь трещины пробивалась ужасающая, хищная решимость. Его глаза были холодными и ясными, как у охотника. Я увидела его руки. Он пытался их спрятать, но не успел. Костяшки его пальцев были содраны, разбиты в кровь. Свежая, мокрая кровь. Он наспех обмотал их бинтами, что довольно быстро успели пропитаться. Он выпустил пар, как я и думала.
Альберт подошёл к дивану, взял аптечку, которую принёс ранее, и сел рядом со мной. Расстояние между нами было минимальным, он не прикасался ко мне, уважая моё состояние. Он открыл аптечку, достал антисептик и ватный диск, который приложил к своей руке, не морщась от жжения. Он обрабатывал себя сам, как солдат, который не может позволить себе роскошь чувствовать боль.
Когда он закончил с перевязкой, он повернулся ко мне.
— Я не должен был тебя отпускать, Селина, – сказал он. Его голос был тих, но каждое слово было весомым, как приговор. Он не спрашивал. Он констатировал факт. — Я думал... думал, ты права. Думал, что любовь – это доверие и свобода. Я хотел, чтобы ты сделала выбор.
Он посмотрел на мою разбитую губу, и его лицо исказилось в гримасе боли.
— И вот твой выбор. Свобода привела тебя к этому. К тому, что какой-то ублюдок... посмел на тебя поднять руку.
Альберт покачал головой, его взгляд был полон самобичевания.
— Если бы я был рядом, с тобой бы ничего не случилось. Я бы защитил тебя от всего. От холода. От грязи. От похоти. От всего мира. — Его рука, перевязанная, медленно поднялась и нежно коснулась моего лба. — Я пытался быть тем, кого ты хотела видеть, – прошептал он. — Я пытался доказать тебе и самому себе, что способен. Но я не могу. Потому что я знаю этот мир. И я знаю, что всегда будет кто-то, кто захочет тебя сломать. А я не могу позволить этому случиться.
Он взял мою руку и прижал её к своей груди, туда, где бешено колотилось его сердце.
— Отныне никаких выборов. Твоё место здесь. Рядом со мной. Я буду твоей стеной, твоим монстром, твоей правдой. Пусть ты меня ненавидишь и боишься. Главное, чтобы тебя никто не смел коснуться.
Я смотрела на него, на его сбитые костяшки, на эту чудовищную, но неоспоримую логику. Он был прав. Моя «нормальная» жизнь чуть не убила меня. И только его «ненормальная» любовь спасла. Я была в безопасности. Я знала это каждой клеточкой своего измученного тела. Тот ужас, что гнал меня сквозь снежную бурю через весь город, остался за дверью, там, во тьме. Здесь был свет, тепло и он. Но когда Альберт, поддавшись порыву, чуть крепче сжал меня и наклонил голову, чтобы, возможно, поцеловать меня в макушку или коснуться губами виска, моё тело отреагировало быстрее разума.
Я дёрнулась.
Это было непроизвольное, рефлекторное движение – резкий спазм мышц, заставивший меня отстраниться, разорвать этот тесный контакт. Я упёрлась ладонями в его грудь, создавая между нами крошечную, но непреодолимую дистанцию. Альберт замер мгновенно. Его руки, только что готовые замкнуть меня в кольцо вечной защиты, повисли в воздухе, не касаясь меня. В его глазах метнулась тень – не обида, нет, скорее понимание, смешанное с новой волной холодной ярости к тому, кто стал причиной этой реакции.
— Прости, – выдохнула я, пряча глаза. Мне стало стыдно. Он спас меня, он принял меня, а я шарахалась от него, как от прокажённого. — Я... я не могу сейчас. Не могу, чтобы меня касались.
Я всё ещё чувствовала на своей коже фантомные прикосновения Рика. Его потные, грубые руки, его влажное дыхание, его вес, вдавливающий меня в стену. Моё тело всё ещё помнило это осквернение, и любой физический контакт, даже самый нежный, вызывал тошноту и панику. Я чувствовала себя грязной. Сломанной.
Альберт медленно кивнул. Он опустил руки, демонстрируя полную покорность моему желанию.
— Я понимаю, – сказал он. Его голос был ровным, без единой ноты упрёка. — Тебе не за что извиняться, Селина. Никогда не извиняйся за то, что чувствуешь.
Он поднялся с дивана, и его высокая фигура на миг заслонила свет лампы.
— Тебе нужно успокоиться. Согреться изнутри. Я сделаю какао. С маршмеллоу. Думаю, тебе понравится.
Он не стал ждать ответа, просто развернулся и ушёл на кухню, оставив меня одну в коконе из пледа. Я слышала, как он гремит посудой, как шумит молоко, как звякает ложка о керамику. Эти простые, домашние звуки должны были успокаивать, но они казались сюрреалистичными на фоне того, что мы оба знали: он – убийца, я – беглянка, а где-то в моём доме остался человек, который чуть не разрушил мою жизнь окончательно.
Альберт вернулся через несколько минут. В руках он держал большую кружку, от которой поднимался сладкий пар. Он поставил её на столик передо мной, но сам не сел рядом, а пустился в кресло напротив, соблюдая ту дистанцию, которую я установила.
— Пей, – мягко сказал он. — Это поможет.
Я взяла кружку обеими руками. Тепло керамики обожгло озябшие пальцы, и это было приятно. Сделала глоток. Горячая, сладкая жидкость потекла по горлу, немного растапливая ледяной ком в желудке. Альберт наблюдал за мной. Его взгляд был тяжёлым, сосредоточенным. Он смотрел на мою разбитую губу, на синяк, на то, как дрожат мои руки.
— Это не может так остаться, Селина, – произнёс он вдруг. В тишине комнаты его голос прозвучал как приговор судьи.
Я замерла с кружкой у рта.
— Тот, кто это сделал... – продолжил он, и в его тоне прорезались металлические нотки, те самые, от которых у меня стыла кровь. — Кем бы он ни был, он перешёл черту. Он нарушил закон. Мой закон.
— Альберт, пожалуйста... – начала я, но он перебил.
— Нет, послушай меня. В мире есть порядок. Есть баланс. Когда кто-то причиняет боль беззащитному, он создаёт долг. Долг крови. И этот долг должен быть уплачен. Если мы оставим это так, если мы проглотим это... он подумает, что победил. Он подумает, что может делать это снова. С тобой. С кем-то другим.
Он подался вперёд, уперев локти в колени.
— Ты сбежала. Ты спаслась. Но страх остался. Я вижу его в твоих глазах. Ты боишься, что он придёт снова. Ты боишься каждого шороха. Пока он ходит по земле, пока он дышит и смеётся, ты не будешь свободна.
Его логика была чудовищной, но в то же время она попадала в самую цель. Он был прав. Я боялась. Я знала, что Рик теперь чувствует свою безнаказанность. Моя мать не защитит меня. Полиция? Что я им скажу? Что меня чуть не изнасиловал парень матери, а потом я убежала к своему парню, который подозревается в серийных убийствах?
— Кто это был? – спросил Альберт снова. На этот раз мягче, почти ласково. — Скажи мне имя. Просто имя. И я обещаю, тебе больше никогда не придётся бояться.
Я смотрела в кружку, где таяли маленькие белые зефирки. Я хотела рассказать. Я хотела, чтобы этот груз упал с моих плеч. Я хотела, чтобы кто-то разделил со мной эту ношу. И Альберт был единственным, кто мог это вынести.
— Рик, – прошептала я.
Альберт не пошевелился, но я почувствовала, как напряглось пространство вокруг него.
— Рик... – повторил он, пробуя имя на вкус, запоминая его. — Кто он?
— Парень моей матери, – слова полились сами собой, быстрым, сбивчивым потоком. — Я не знаю его фамилию. Он... он был там, когда я проснулась. Я пошла в ванную, а он... он встретил меня в коридоре. Он был пьян. Он начал говорить гадости, трогать меня... Я ударила его, а он... он взбесился.
Я подняла глаза на Альберта.
— Он ударил меня. Он тащил меня за волосы. Он хотел... если бы я не ударила его головой и не вырвалась, он бы...
Голос сорвался. Я сделала большой глоток какао, чтобы не зарыдать. Лицо Альберта превратилось в маску. Страшную, неподвижную маску абсолютного спокойствия. Ни один мускул не дрогнул, но его глаза... они стали чёрными дырами. В них не было ничего человеческого. Только холодный расчёт хищника, который только что почуял запах добычи.
— Он был у тебя дома? – уточнил он тихо.
— Да.
— А твоя мать?
— Она спала. Ей было всё равно.
Альберт медленно кивнул. Он откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.
— Понятно.
— Альберт, – я поставила кружку на стол и подалась к нему, движимая внезапным приступом страха – не за себя, а за последствия. — Пожалуйста. Не делай ничего.
Он перевёл взгляд на меня.
— Селина...
— Нет, обещай мне! – я почти кричала. — Нам не нужны проблемы. Ты только что... с «Золотым трио». Если ты сейчас пойдёшь туда, если ты что-то сделаешь... полиция, они... Дэвис только этого и ждёт. Мы не можем рисковать. Я здесь. Я жива. Я в безопасности. Этого достаточно. Пусть он живёт своей жалкой жизнью. Бог его накажет.
Я умоляла его. Я видела, как в нём борется жажда справедливости (его извращённой справедливости) и желание успокоить меня. Альберт смотрел на меня долго, изучающе. Он видел мою панику. Он видел, что я на грани нового срыва. Наконец, он выдохнул. Его плечи расслабились. Тьма в глазах немного отступила, спрятавшись глубже.
— Хорошо, – сказал он. — Хорошо, Селина.
— Ты обещаешь? – не унималась я.
— Я обещаю, что не сделаю ничего, что навредило бы нам, – ответил он уклончиво, но я в своём отчаянии приняла это за согласие. — Ты можешь не переживать. Я не пойду сейчас штурмовать твой дом. Главное – это ты. Твоё состояние.
Он встал и подошёл ко мне. На этот раз я не отшатнулась.
— Тебе нужно поспать.
Он снова подхватил меня на руки. Я была слишком измотана, чтобы возражать или идти самой. Он вынес меня из гостиной и принёс в свою спальню. Альберт положил меня поверх одеяла, затем укрыл ещё одним.
— Я буду в соседней комнате, – сказал он, стоя в дверях. — Если что-то понадобится – зови. Я услышу.
— Спасибо, – прошептала я, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Какао, тепло и пережитый стресс делали своё дело.
— Спи, моя любовь. Никто тебя здесь не тронет. Я охраняю твой сон.
Он закрыл дверь, оставив щёлку света. Я провалилась в сон мгновенно, как в чёрную яму. Мне ничего не снилось. Ни кошмаров, ни Рика, ни матери. Только глухая, спасительная темнота. Проснулась я, когда солнце уже заливало комнату ярким, зимним светом. Снег за окном прекратился, и мир выглядел ослепительно белым и чистым, словно природа пыталась стереть все грехи прошлой ночи.
Я потянулась в кровати, чувствуя, как ноет каждая мышца. Губа болела, саднило колено, но в целом я чувствовала себя... живой. И, что удивительно, спокойной. Я была в доме Альберта. Я приняла решение остаться. И это решение давало мне опору. Я встала, нашла в ванной вторую зубную щётку, умылась, стараясь не смотреть на своё опухшее лицо в зеркало.
— Альберт? – позвала я, выходя в коридор.
Тишина.
Дом казался пустым. В гостиной было убрано, плед аккуратно сложен. На кухне тоже было чисто.
— Альберт? – позвала я громче.
Никто мне не ответил.
Я заглянула в комнату Макса. Дверь была приоткрыта. Макс сидел в кресле у окна, глядя на снег. Он был погружён в свой собственный мир, тихо раскачиваясь. Он никак не отреагировал на моё появление. Я знала, что Альберт заботится о нём с фанатичной преданностью, и вид Макса всегда вызывал у меня щемящую грусть. Если Альберта нет, кто с Максом?Значит, он где-то рядом. Он не мог оставить брата и меня одних надолго.
Я вернулась в коридор. Мой взгляд упал на дверь, ведущую в подвал. Она была закрыта, но не заперта на ключ – я видела это по положению замка. Холодок пробежал по моей спине. Подвал. Место, где он хранил секреты. Место, откуда я совсем недавно сбежала в ужасе. Почему он там? Сейчас утро. Может быть, он работает? Создаёт новый реквизит? Или... Интуиция вдруг завопила. Вспомнились его слова: «Я обещаю, что не сделаю ничего, что навредило бы нам». Он не обещал не трогать Рика. Он обещал не подставляться.
Я подошла к двери. Положила руку на холодную ручку. Я не должна туда идти. Альберт рассердится, если я нарушу его границы. Но неведомая сила тянула меня вниз. Я должна была знать. Должна была видеть, какова цена моей безопасности.
Нажала на ручку. Дверь подалась бесшумно – петли были идеально смазаны. Из темноты лестничного пролёта пахнуло прохладой и тем самым специфическим запахом – металл, земля и что-то резкое, похожее на хлорку или... страх. Я сделала шаг. Другой. Ступеньки скрипели под моими босыми ногами, но я не могла остановиться.
Снизу доносились звуки. Не громкие, но отчётливые в тишине подвала. Глухие удары. Тяжёлое дыхание. Скрип дерева. И какое-то мычание – сдавленное, жалкое, полное боли. Моё сердце забилось где-то в горле. Я спускалась всё ниже, и с каждой ступенькой картина становилась яснее. Внизу горел яркий свет. Я достигла последней ступеньки и замерла.
Сцена, которая открылась моим глазам, была похожа на оживший кадр из фильма ужасов, только в тысячу раз страшнее, потому что это была реальность. Моя реальность. Посреди комнаты стоял стул, а к нему был привязан человек. Верёвками. Скотчем. Он был спелёнут так туго, что не мог пошевелиться.
Это был Рик.
Но узнать его было трудно. Его лицо превратилось в кровавую маску. Один глаз заплыл, губы были разбиты в мясо, из носа текла кровь, смешиваясь с слюной и слезами. Он был в тех же джинсах, но без футболки. Его тощее, жилистое тело было покрыто синяками и ссадинами. Во рту у него был кляп – грязная тряпка, перетянутая скотчем вокруг головы. А над ним возвышался Альберт. Он был без рубашки. Его торс блестел от пота. Мышцы спины перекатывались под кожей, когда он двигался. На лице Альберта была половина маски, оставляющая открытой только нижнюю часть лица. Его лицо было страшным. Оно было искажено не яростью, а каким-то холодным, сосредоточенным исступлением. Глаза горели фанатичным огнём.
Альберт держал Рика за сальные волосы, запрокидывая его голову назад так, что шея натягивалась струной.
— Ты думал, что можешь трогать то, что принадлежит мне? – рычал Альберт. Его голос был низким, вибрирующим, заполняющим всё пространство подвала. — Ты думал, что она беззащитна? Кусок дерьма! Ублюдок!
Удар.
Альберт ударил его кулаком в скулу. Не наотмашь, а коротко, точно, профессионально. Голова Рика дёрнулась. Он замычал в кляп, его глаза выкатились от ужаса и боли.
— Она – ангел! – продолжал Альберт, наклоняясь к самому лицу пленника. — А ты посмел поднять на неё свои грязные лапы. Ты посмел оставить на ней след! Ты хотел сломать её?! За это я сломаю тебя! Я разберу тебя на части, косточка за косточкой!
Он встряхнул Рика, как тряпичную куклу.
— Ты знаешь, кто я? Знаешь?! Посмотри на меня! Я – твоя кара. Я – то, что приходит за такими выродками, как ты!
Я стояла на ступеньках, вцепившись в перила. Я не могла дышать. Не могла отвести взгляд. Это было чудовищно. Это было жестоко. Это было насилие в чистом виде. Но где-то в глубине души, в той самой тёмной части, которая проснулась во мне после нападения, шевельнулось мстительное удовлетворение. Этот человек, который вчера смеялся мне в лицо, который унижал меня, который хотел изнасиловать меня, теперь сидел здесь, жалкий, разбитый, и плакал от страха. Справедливость. Извращённая, кровавая, но справедливость.
Альберт занёс руку для очередного удара, но вдруг замер. Он почувствовал. Почувствовал мой взгляд. Медленно, очень медленно обернулся.
Наши взгляды встретились.
Он стоял посреди подвала, полуголый, в крови (своей и чужой), в маске, как какой-то древний жрец перед жертвоприношением. Я ждала, что он испугается. Что он начнёт оправдываться. Что он прогонит меня. Но он не сделал ничего из этого. В его глазах вспыхнуло узнавание и... принятие. Он не стыдился. Он показывал мне свою работу. Он показывал мне, как он держит своё слово.
Альберт отпустил волосы Рика. Голова парня безвольно упала на грудь. Альберт подошёл к стулу сзади и резко дёрнул его, разворачивая. Ножки стула противно скрежетнули по бетону. Он потащил стул вместе с Риком через комнату. Прямо ко мне. К подножию лестницы. Рик мычал, дёргался, но Альберт был неумолим. Он подтащил его так близко, что я могла видеть лопнувшие капилляры в глазах Рика.
Альберт бросил стул у моих ног.
— Вот, – сказал он, тяжело дыша. Его грудь вздымалась. — Смотри, Селина. Смотри на того, кто тебя пугал. Он больше не страшный. Он никто.
Альберт наклонился и одним рывком сорвал скотч с губ Рика, выдернув кляп. Рик закашлялся, жадно хватая ртом воздух, смешанный с кровью.
— Говори, – приказал Альберт, схватив его за ухо и выкручивая. — Проси прощения. Сейчас же! Или я отрежу тебе язык!
Рик поднял на меня глаза. В них был животный ужас. Он не видел во мне Селину, дочь Марты. Он видел во мне хозяйку этого демона.
— Прости... – захныкал он, и кровавые пузыри лопались на его губах. — Прости меня... Я не хотел... Я был пьян... Пожалуйста... скажи ему... скажи ему, чтобы он отпустил... Я сделаю всё... Я уеду из города...
Я смотрела на него сверху вниз. Должна была почувствовать жалость. Должна была попросить Альберта остановиться. Должна была быть в ужасе от пыток. Но я ничего не чувствовала. Абсолютно ничего. Пустота. Этот человек вчера хотел меня изнасиловать. Он не знал жалости. Почему я должна жалеть его?
Моё молчание, мой холодный, пустой взгляд, видимо, сломали в нём последние остатки рассудка. Или, может быть, он понял, что пощады не будет, и решил напоследок выплеснуть свой яд. Выражение лица Рика изменилось. Страх сменился безумной, истеричной злобой.
— Что, нравится?! – вдруг взвизгнул он, брызгая слюной в мою сторону. — Нравится смотреть, да? Ты, блядская повернутая шлюха!
Альберт напрягся, его рука метнулась к горлу Рика, но тот успел прокричать:
— Ты попросила своего психа-мужика разобраться со мной?! Думаешь, ты теперь королева? Ты мелкая дрянь! Ты такая же шлюха, как и твоя мать, только строишь из себя...
Договорить он не успел.
Лицо Альберта исказилось. Это было уже не лицо палача, выполняющего работу. Это было лицо мужчины, чью святыню осквернили.
— Заткнись! – рявкнул он.
Он не стал бить. Он не стал искать инструмент. Он просто схватил голову Рика обеими руками – одну ладонь на подбородок, другую на затылок. Движение было резким, быстрым и страшным в своей простоте. Сухой, громкий хруст – к-р-рак – эхом разнёсся по подвалу, перекрывая гудение ламп. Тело Рика дёрнулось в последний раз и обмякло в путах. Голова неестественно свесилась набок, словно у сломанной куклы. Глаза остекленели, уставившись в пустоту.
Тишина рухнула на нас, как бетонная плита.
Альберт стоял над трупом, его руки всё ещё были подняты, пальцы скрючены. Он тяжело дышал, глядя на дело своих рук. Я тоже смотрела на мёртвого Рика. Он больше не мог причинить мне боль. Он больше никогда не коснётся меня. Он больше никогда не назовёт меня шлюхой.
Альберт сделал это. Он защитил меня. Окончательно и бесповоротно.
Я перевела взгляд на Альберта. На его окровавленные руки. На его потную грудь. И я поняла, что пути назад нет. Я не побежала. Я не закричала. Я приняла этот дар.
Дар смерти.