𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 24
Дни потекли серой, однообразной массой, похожей на остывшую овсянку. Я вернулась в закусочную через три дня после той ночи. Роза, увидев меня, всплеснула руками и сказала, что я выгляжу так, будто восстала из мёртвых, но ещё не до конца. Я лишь слабо улыбнулась в ответ, натянув привычную маску вежливости.
— Грипп был тяжёлым, – соврала я, повязывая передник. — Но я в порядке. Правда.
Я не была в порядке. Я была пустой.
Моя жизнь вернулась в прежнюю колею, из которой меня так бесцеремонно и ярко выбил Альберт Шоу. Утром – подъём под ненавистный звон будильника в холодном доме, где пахло перегаром и безнадёжностью. Днём – бесконечные чашки кофе, жирные тарелки, звон приборов и гул чужих голосов. Вечером – дорога домой через темнеющий город, ужин в одиночестве и сон без сновидений. Всё было как раньше. И в то же время всё изменилось безвозвратно. Мир потерял краски. Раньше я видела серость, потому что не знала другого. Теперь я видела серость, потому что знала, каким ярким может быть спектр – даже если эта яркость была цветом крови.
Альберт сдержал слово.
Первую неделю я вздрагивала каждый раз, когда звякал колокольчик над дверью закусочной. Моё сердце пропускало удар, когда на парковку въезжала тёмная машина. Я искала его глазами в толпе прохожих, когда протирала окна. Но его не было. Он не приходил за своим чёрным кофе без сахара. Он не заказывал оладьи. Я больше не видела его угольно-чёрный фургон, медленно плывущий по улицам, окружённый стайкой любопытных детей, жаждущих фокусов. И это отсутствие... оно тяготило меня сильнее, чем я могла себе представить. Это была фантомная боль, как у человека, которому ампутировали конечность. Я чувствовала его присутствие кожей, я помнила тяжесть его рук, запах его одеколона, вибрацию его голоса. Но когда я оборачивалась – там была только пустота.
Он был как раненый зверь, который уполз в своё логово зализывать раны. Я представляла его там, в пустом доме, или в том самом подвале, сидящим на стуле перед своей доской с доказательствами. Думает ли он обо мне? Или он надел маску Печали и сидит в темноте, оплакивая своё одиночество? Я знала, что ему больно. Я чувствовала эту связь, эту натянутую нить между нами, которая протягивалась через весь город. Если бы ему было всё равно, он бы продолжил свою «работу». Или пришёл бы и попытался забрать меня силой. Но он отпустил. Он дал мне выбор, и этот выбор разрывал нас обоих на части.
Я превратилась в механическую куклу. Заводной ключ в спине повернули до упора, и я двигалась, говорила, улыбалась, но внутри не было ничего. Ни страха, ни радости, ни даже злости. Только глухая, ватная тишина.
— Ещё кофе, сэр? Конечно.
— Ваш омлет, мэм. Приятного аппетита.
— Хорошего дня. Приходите ещё.
Слова вылетали автоматически. Я стала идеальным работником, потому что работа позволяла не думать. Я брала дополнительные смены, оставалась драить полы, лишь бы не идти домой, лишь бы вымотать тело настолько, чтобы оно отключалось мгновенно.
Декабрь вступил в свои права. Снег валил густыми, тяжёлыми хлопьями, будто небо решило засыпать город ватой, чтобы заглушить все звуки и все крики. Город готовился к Рождеству. Улицы превратились в светящиеся туннели: тысячи гирлянд переплетались над головами, как паутина из золота и льда. На каждом углу стояли огромные ели, увешанные шарами и бантами, пахнущие хвоей и дешёвым пластиком и корицей из ларьков с глинтвейном. Из динамиков лились «Jingle Bells» и «Last Christmas» в бесконечных ремиксах; казалось, если прислушаться, можно услышать, как мелодии стонут от усталости. Витрины сияли так ярко, что ночью было светлее, чем днём. Манекены в красных свитерах и шапках Санта-Клауса улыбались неподвижными, глянцевыми улыбками. Внутри магазинов – горы подарочных коробок, блестящая мишура, дети, визжащие от восторга у витрин с игрушечными поездами и плюшевыми оленями. Люди обнимались прямо на тротуарах, целовались под омелой, фотографировались с ростовыми снеговиками.
А я сидела у окна в закусочной, запотевшего от моего дыхания, и смотрела на этот карнавал, как на чужую планету. Они все казались мне детьми. Наивными, слепыми детьми, которые верят, что Рождество – это волшебство, а не просто ещё один день, когда можно притвориться, что всё хорошо. Я теперь знала изнанку этого города. Как за этими улыбками может скрываться грязь, насилие и пороки. Что где-то в этом городе сейчас кто-то покупает подарок ребёнку, а вечером будет бить его ремнём. Кто-то целует жену, а потом пойдёт в тёмный переулок кого-то изнасиловать. Кто-то вешает на ёлку шарик с надписью «Peace on Earth», а сам держит в гараже клетку с чужой собакой.
Снег падал и падал, засыпая следы. Город надевал белоснежную маску. Я сидела и не могла отвести взгляд от этой красоты, потому что теперь знала: чем ярче свет, тем чернее тени под ним. Я смотрела на благообразного отца семейства, который ел блинчики с дочкой, и думала: «А что ты делаешь за закрытыми дверями? Ты тоже монстр, как отец Альберта?». Я смотрела на компанию подростков и видела в них задатки «Золотого трио». Альберт заразил меня своим зрением. Он снял с меня розовые очки, но не дал взамен защитных тёмных. Я видела тьму везде. И я понимала, почему он взял в руки топор. Это понимание пугало меня до дрожи, но я не могла больше отрицать. Без него мир казался не безопаснее, а... грязнее. Некому было выносить мусор.
В один из таких зимних дней, в середине декабря, смена выдалась особенно тяжёлой. На улице мела метель, колючий снег бился в окна, и посетителей было мало, что давало слишком много времени для размышлений. Я закончила работу в девять вечера. Гектор предлагал подвезти меня, но я отказалась. Мне нужно было пройтись. Мне нужен был этот ледяной ветер в лицо, чтобы почувствовать себя хоть немного живой.
Я шла по заснеженным улицам, закутавшись в шарф по самый нос. Проходила мимо мест, где мы с Альбертом были вместе. Мимо кинотеатра «Парадокс». Мимо той аллеи, где он чуть не убил Билли Бойда. Снег скрыл все следы. Город выглядел чистым, белым, невинным. Какая ложь. Билли, Кристи и Энди всё ещё числились пропавшими без вести. Полиция топталась на месте. Шериф Миллер разводил руками, говоря о побеге. Офицер Дэвис злился, косился на меня при встречах, но не подходил. У него не было ничего. Ни тел, ни улик, ни свидетелей. Альберт сработал чисто. Идеально.
Я знала правду. Я носила её в себе, как тяжёлый камень. И каждый день я делала выбор – молчать. Я не пошла в полицию. Я не позвонила туда анонимно. Я стала соучастницей. Покрывала убийцу. Почему? Потому что я любила его. Даже зная, что он сделал. Даже зная, на что он способен. Я всё равно любила его. И эта любовь была самым страшным моим секретом.
Я подошла к своему дому. Окна были тёмными, только свет уличного фонаря отражался в стеклах, делая дом похожим на череп с пустыми глазницами. Я надеялась, что мать спит. Или ушла к подруге. В последнее время она забыла о моём существовании, и это было благословением. Мы жили как незнакомцы-соседи, почти не разговаривая.
Поднялась на крыльцо, отряхнула снег с ботинок и вставила ключ в замок. Он провернулся с привычным скрежетом. Вошла в прихожую. Тепло дома ударило в лицо спёртым, тяжёлым запахом. Но сегодня к привычному амбре старого алкоголя и табака примешивалось что-то ещё. Запах мужского одеколона. Я напряглась. Гости? У матери не было гостей уже давно, кроме редких таких же пропитых подруг. Я хотела тихо прошмыгнуть к лестнице, стать невидимкой, как умела делать в детстве. Но звуки остановили меня. Из гостиной, дверь в которую была приоткрыта, доносились странные шумы. Скрип дивана. Тяжёлое дыхание. Влажные шлепки. И голос матери. Не тот визгливый, скандальный голос, который я привыкла слышать от неё, а какой-то утробный, пьяный стон, переходящий в хихиканье.
— О да, детка... Давай...
Меня передёрнуло. Кровь отхлынула от лица. Я должна была просто уйти. Подняться наверх, закрыть уши подушкой. Но какое-то мазохистское любопытство, смешанное с отвращением, заставило меня сделать шаг к двери гостиной и заглянуть в щёлку. Зрелище, которое открылось мне, было гротескным.
На старом, продавленном диване, в свете работающего телевизора, происходило совокупление. Моя мать была полураздета. Её халат был распахнут, дряблая кожа бёдер и живота белела в полумраке. Она лежала на спине, раскинув ноги, а сверху на ней, ритмично двигаясь, находился мужчина. Он был молодым. Гораздо моложе её. Ему было не больше тридцати. Тощий, с сальными длинными волосами, в спущенных джинсах. Я видела его напряжённую, худую спину, татуировку на лопатке. Он двигался механически, грубо, без капли страсти, словно выполнял тяжёлую работу.
— Ты мой жеребец... – пьяно бормотала мать, запуская пальцы в его волосы.
— Заткнись, – прохрипел парень, убыстряя темп.
Я почувствовала, как к горлу подкатила желчь. Лицо залило краской стыда – такого жгучего, невыносимого стыда, словно это я делала что-то грязное. Это было так... убого. Так низко. Я вспомнила Альберта. Его прикосновения, полные благоговения. Его страсть, которая была похожа на молитву. Его чистоту. Даже его убийства имели какую-то извращённую, но высокую цель. В нём было величие, пусть и тёмное. А здесь... Здесь была просто грязь. Животная, бессмысленная похоть двух опустившихся людей. Один продавал своё молодое тело за выпивку или дозу, другая покупала иллюзию нужности за остатки денег. Это и была та «нормальная жизнь», к которой я так стремилась? Этот дом? Эта женщина, которая была моей матерью? Мужчина на диване хрюкнул и замер, тяжело дыша. Мать рассмеялась – скрипуче, противно.
Я не выдержала. Отшатнулась от двери, зажав рот рукой, чтобы не закричать или не выблевать еду. Бросилась к лестнице. Ступеньки скрипели под ногами, но мне было плевать, услышат они меня или нет. Они были слишком заняты собой. Я взлетела на второй этаж, вбежала в свою комнату и захлопнула дверь. Повернула замок – хлипкий шпингалет, который вряд ли спас бы от кого-то, но давал иллюзию границы. Я прислонилась спиной к двери, тяжело дыша. Сердце колотилось так, будто хотело проломить рёбра. Перед глазами всё ещё стояла эта картина: бледные телеса матери, дергающаяся спина незнакомца, звук шлепков.
— О мой бог... – прошептала я, сползая по двери на пол. — Как же это мерзко.
Я сидела в темноте своей комнаты, и слёзы текли по моим щекам. Я плакала не от страха, не от горя. Я плакала от безысходности.
Альберт был прав.
Эта мысль пронзила меня, как игла.
Он был прав, когда говорил, что мир – это дерьмо. Что люди – гнилые. Что моя мать – это просто биологическая случайность, которая не заслуживает уважения. Он предлагал мне убежище. Он предлагал мне чистоту. Он построил для меня дом, где не было бы этой грязи, этой пошлости, этого убожества. Да, он был убийцей. Но в его безумии было больше достоинства, чем в этой «нормальности», которая творилась внизу. Только вот всё было сложно... Мне не хотелось сейчас в этом разбираться. Слишком много всего.
Я вытерла слёзы рукавом свитера. Встала и начала раздеваться. Механически. Свитер, джинсы, бельё. Всё полетело на стул. Я натянула свою старую пижаму с мишками – нелепую, детскую броню. Залезла в кровать и натянула одеяло до самого носа. В комнате было холодно. Обогреватель снова барахлил. Свернулась калачиком, пытаясь согреться собственным теплом. Звуки снизу стихли, сменившись бормотанием телевизора и звоном бутылок.
Я закрыла глаза.
В темноте я увидела не мать. Я увидела подвал. Чистый, стерильный подвал с персиковым бельём и запахом кофе с корицей. Я увидела Альберта, сидящего на полу и охраняющего мой сон.
«Дверь моего дома для тебя никогда не будет заперта».
Я лежала, глядя в темноту, и слушала вой ветра за окном. Одиночество навалилось на меня бетонной плитой. Я была свободна. Я была в безопасности. Я была «правильной». И я была абсолютно, беспросветно несчастна. Сон не шёл. Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но кровать казалась жёсткой и холодной. Я была одна в доме, полном чужих людей.
«Я буду ждать. Сколько понадобится».
Ждёт ли он сейчас? Я прижала ладонь к груди, там, где ныло сердце. Я знала, что не вернусь к нему завтра. И послезавтра. Страх перед его сущностью был всё ещё слишком силён. Но я также знала, что этот страх начал проигрывать войну с отвращением к моей собственной реальности. Я закрыла глаза, заставляя себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Завтра будет новый день. Новый серый день механической куклы. А пока нужно просто пережить эту ночь.
Сон был рваным, неглубоким, похожим на бред. Мне снилось, что я бегу по бесконечному коридору, пол которого усеян битым стеклом, а сзади слышится тяжёлое, хриплое дыхание. Это дыхание было животным, хаотичным, пропитанным похотью и злобой. Я вынырнула из кошмара резко, с колотящимся сердцем. В комнате было темно и холодно. Изо рта вырывались облачка пара. Мочевой пузырь давил, возвращая меня из мира грёз в суровую реальность физиологии. Я лежала, прислушиваясь. Снизу больше не доносилось ни стонов, ни скрипа дивана. Тишина. Либо они уснули, либо тот парень ушёл. Надеялась на второе.
Выбравшись из-под одеяла, я зябко поёжилась. Старая пижама не спасала от сырости дома. Натянув шерстяные носки, я тихо открыла дверь комнаты и выглянула в коридор. Пусто. Только тусклый свет уличного фонаря пробивался через окно на лестничной клетке, рисуя на полу вытянутые, искажённые тени перил, похожие на тюремную решётку. Я проскользнула в ванную, стараясь ступать на те половицы, которые не скрипели – привычка, выработанная годами жизни с матерью.
Я сделала свои дела, ополоснула руки ледяной водой и посмотрела в зеркало. В полумраке моё отражение казалось призрачным: бледное лицо, тёмные круги под глазами. Я была похожа на тень прошлой себя.
«Кто ты теперь?» – спросила я у отражения. — «Девушка убийцы? Сирота при живой матери?»
Ответа не было.
Я вытерла руки о полотенце и открыла дверь, собираясь юркнуть обратно в свою нору. И замерла.
В коридоре, прямо напротив ванной, стоял он. Тот самый парень. В темноте я не сразу разглядела его лицо, но силуэт был безошибочно узнаваем – тощий, жилистый, в одних джинсах, которые висели на бёдрах так низко, что было видно резинку серых трусов. Его длинные волосы были всклокочены, а от кожи шёл тяжёлый дух пота, табака и перегара. Вцепилась рукой в дверной косяк. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Сначала он, казалось, не заметил меня. Он почесал грудь, зевнул и сделал шаг к ванной, видимо, гонимый той же нуждой, что и я, но потом его взгляд сфокусировался на мне.
Я отмерла. Сделала шаг в сторону, вжимаясь спиной в стену, освобождая ему проход. Опустила глаза, надеясь, что он просто пройдёт мимо, как проходят мимо мебели.
— Простите, – прошептала я одними губами.
Он остановился. Не прошёл. Встал прямо передо мной, перекрывая путь к спальне. Я чувствовала его взгляд, ползающий по мне, липкий и осязаемый, как слизень. Он осматривал меня с ног до головы – мои старые носки, пижамные штаны с мишками, растянутую футболку. Но в его глазах это тряпьё словно исчезало.
— Ого, – протянул он, и его голос был хриплым, прокуренным. — А Марта не говорила, что у неё тут прячется такая хорошенькая куколка.
Его губы растянулись в кривой, сальной ухмылке, обнажив желтоватые зубы. Я молчала. Внутри всё сжалось в тугой комок. Мне нужно было просто уйти. Просто добежать до комнаты и закрыться. Я сделала попытку обойти его слева.
— Дайте пройти, – сказала я твёрдо, стараясь не выдать дрожи в голосе.
Но он шагнул влево, зеркально отражая моё движение. Поднял руку и упёрся ладонью в стену прямо у моего плеча, отрезая путь к отступлению. Теперь я была зажата между дверью ванной, стеной и его потным телом.
— Куда спешишь, рыжая? – он наклонился ко мне. Запах перегара ударил в нос, вызывая тошноту. — Мы даже не познакомились. Я – Рик. А ты кто? Золушка?
— Уйдите, – процедила я, отворачивая лицо. — Я хочу спать.
— Спать – это скучно, – он хохотнул. — Твоя мамаша уже отрубилась. Слабачка. А ты выглядишь бодрой.
Он протянул свободную руку к моему лицу. Его пальцы, с грязными ногтями, потянулись к прядке моих волос, выбившейся из хвоста.
— Какие волосы... – пробормотал он. — Мягкие. Не то что пакли у твоей старухи. Ты красивая. Молодая.
Меня передёрнуло от отвращения. Сравнение с матерью, этот тон, эта близость – всё это было невыносимо. Я резко отшатнулась, ударившись затылком о косяк.
— Не прикасайся ко мне! – рявкнула я. — Убери руки!
Мой крик, кажется, только раззадорил его. В его мутных глазах вспыхнул недобрый огонёк. Пьяный, он чувствовал себя хозяином положения. Королём в этом грязном замке.
— О, какие мы недотроги, – протянул он издевательски тонким голоском. — «Не прикасайся». А то что? Мамочке пожалуешься? Так она спит, ей плевать.
Рик придвинулся ещё ближе, вдавливая меня в стену своим телом. Я чувствовала жар его кожи через тонкую ткань пижамы.
— Скажи, куколка, у тебя кто-то есть? – зашептал он мне в ухо, и его влажное дыхание противно обожгло кожу. — Или ты у нас что, монашка? Девственница? Бережёшь цветочек для принца, да?
— У меня есть парень! – выпалила я, надеясь, что это его остановит. — И если ты сейчас же не отойдёшь, он...
— Он что? – перебил Рик, рассмеявшись. — Прилетит на крыльях ночи, как Бэтмен? Его здесь нет, детка. А я здесь. И я вижу, что ты скучаешь.
Его рука скользнула с волос на мою шею. Грубо, по-хозяйски, словно я уже принадлежала ему. Пальцы сжались на горле – не сильно, но достаточно, чтобы показать власть. Другая рука, упиравшаяся в стену, опустилась ниже, к моей талии.
— Уйди по-хорошему! – зашипела я. — Или я за себя не ручаюсь!
— Да ты что? – он оскалился. — И что ты мне сделаешь, маленькая дрянь? Поцарапаешь?
Он сократил расстояние до нуля. Его бёдра вжались в мои. Я почувствовала его возбуждение, и паника, холодная и острая, пронзила меня насквозь. Это происходило. Прямо сейчас. В моём доме. Пока моя мать спала внизу после секса с этим ублюдком. Но я не позволила себе дать слабину, подавшись порыву. Вместо этого я размахнулась и влепила ему пощёчину. Звонкую, отчаянную, вложив в неё всё своё отвращение. Голова Рика дёрнулась в сторону. На несколько секунд повисла тишина. Он медленно повернулся ко мне. Ухмылка исчезла. В глазах у него потемнело. Теперь там была не похоть, а злоба. Чистая, пьяная агрессия уязвлённого самца.
— Ах ты сука... – прошипел он.
Он перехватил мою руку, которой я ударила его, и вывернул её за спину. Боль прострелила плечо, заставив меня вскрикнуть.
— Бить меня вздумала?! – заорал он.
Его свободная рука, сжатая в кулак, взметнулась и опустилась. Удар пришёлся по губам. Я почувствовала, как лопнула кожа, как солёный вкус крови наполнил рот. Голова откинулась назад, ударившись о стену. В глазах потемнело. Но он не остановился. Он схватил меня за волосы на затылке, наматывая их на кулак, заставляя запрокинуть голову ещё сильнее, открывая горло.
— Я тебя научу вежливости, тварь! – прорычал он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты у меня сейчас поскачешь на моём члене, как надо! Будешь умолять меня ещё!
Он толкнул меня. Я пролетела по коридору и врезалась в противоположную стену. Не дав мне опомниться, он навалился сверху, прижимая меня весом своего тела к обоям. Его руки шарили по моему телу, грубые, причиняющие боль. Одна рука рванула резинку моих пижамных штанов вниз.
— Нет! – закричала я, пытаясь вырваться. — Помогите! Мама!
— Ори сколько влезет, – хрипел он, пытаясь раздвинуть мои ноги коленом. — Никто не придёт.
Я билась под ним, как пойманная птица. Ужас захлестнул меня с головой. Он был сильнее. Он был пьян и зол. Во мне поднялась не просто паника, а ярость. Ярость от несправедливости. Почему? Почему я всегда должна быть жертвой? Почему этот урод имеет право трогать меня?
Я перестала кричать. Собрала все силы, которые у меня были. Когда он наклонился, чтобы поцеловать меня, я резко дёрнула головой вперёд. Мой лоб с тошнотворным хрустом врезался в его нос. Это было больно. У меня перед глазами вспыхнули звёзды. Но для него это было хуже.
Рик взвыл, отшатнувшись и схватившись за лицо. Кровь хлынула у него из носа, заливая подбородок и грудь.
— А-а-а! Сука! Ты мне нос сломала!
Его хватка ослабла.
Я не стала ждать. Не стала смотреть на то, что сделала с ним. Воспользовалась этой долей секунды, пока не стало поздно. Оттолкнула его, ударив коленом куда-то в живот, и он согнулся, матерясь и плюясь кровью. Потом рванула к лестнице. Чуть не скатилась кубарем по ступенькам, спотыкаясь, путаясь в собственных ногах. Штаны спадали, я подтягивала их на бегу.
— Я убью тебя! – ревел он сверху, послышались его тяжёлые шаги.
Я вылетела в прихожую. Свет в гостиной всё так же горел, телевизор бормотал что-то весёлое. Мать, лежащая на диване, даже не проснулась. Ей было плевать на крики дочери, которую пытались изнасиловать. Я подбежала к вешалке. Схватила первое, что попалось под руку – своё старое драповое пальто. Натягивать его не было времени, поэтому просто накинула его поверх пижамы. Обувь... мои ботинки стояли у двери. Я сунула ноги в них, даже не зашнуровывая.
Дверь. Замок. Щелчок.
Я вывалилась на улицу. Холод ударил меня наотмашь. Снег валил стеной – густой, тяжёлый, мокрый. Метель выла, словно сотня голодных волков. Я не оглядывалась. Я просто бежала. Бежала по заснеженной дорожке, выскочила за калитку и понеслась по улице. У меня не было телефона. Не было денег. Не было ключей. Я была в пижаме и расстёгнутом пальто, с разбитой губой и ногами в незашнурованных ботинках. Но я бежала. Подальше от этого дома. Подальше от матери, которая продала своё достоинство и безопасность дочери за бутылку и быстрый перепих. Подальше от этого города, который был полон грязи под белым снегом.
Я не знала, куда бегу. Ветер швырял снег мне в лицо, залепляя глаза, забиваясь в рот. Слёзы замерзали на щеках. Ноги скользили по льду, скрытому под сугробами. Я падала, раздирая ладони, вставала и бежала снова. Холод пробирал до костей. Пижама промокла насквозь через пять минут. Пальцы ног потеряли чувствительность. Я бежала квартал за кварталом. Город спал. Окна в домах были тёмными. Редкие машины проносились мимо, обдавая меня грязной жижей, но никто не останавливался, чтобы спросить что со мной и предложить помощь. Да я бы и не села. Я больше не верила никому. Постепенно паника начала отступать, уступая место тупой, монотонной цели. Мои ноги сами выбирали маршрут. Я не управляла ими. Это был инстинкт самосохранения, автопилот, который вёл меня к единственному источнику тепла, который я знала.
Я поняла, куда иду, только когда знакомые очертания района начали проступать сквозь пелену снега. Окраина. Тихие улицы. Большие деревья.
Дом Альберта.
Мысль о нём обожгла меня. Он убийца. Он Граббер. Он держал меня в подвале. Но он никогда не бил меня. Никогда не смотрел на меня так, как тот ублюдок в коридоре. Он носил меня на руках. Построил для меня крепость. И он был прав. Боже, как же он был прав! Мир – это джунгли. А в этих джунглях либо ты хищник, либо жертва. Либо у тебя есть защитник с топором, либо тебя растерзают шакалы вроде Рика.
Я пересекла почти весь город. Не чувствовала усталости, только ледяную пустоту и пульсирующую боль в разбитой губе и лбу. Моё дыхание вырывалось со свистом.
Вот он.
Его дом стоял в глубине участка, тёмный и молчаливый, как скала. Окна не горели. Может быть, он спит? Может быть, его нет дома? Или он уехал на очередную «охоту»? Эта мысль заставила меня замереть у забора. Если его нет... то мне конец. Я просто замерзну здесь, под его дверью. У меня больше нет дома. То место, где живёт моя мать, больше не мой дом. Это притон. И я туда не вернусь.
Я толкнула калитку. Она была не заперта. Самсон на заднем дворе громко залаял, почувствовав запах чужака, проникшего на территорию его хозяина. Пошла по дорожке, которую Альберт, видимо, чистил днём, но которую снова крупно замело. Снег хрустел под моими ногами. Каждый шаг давался мне с трудом. Силы покидали меня. Адреналин, который гнал меня через весь город, закончился, оставив после себя только дрожь и слабость. Я поднялась на крыльцо. Козырёк защищал от снега, но не от холода. Подошла к деревянной двери. Подняла руку. Кулак дрожал.
Я не стала искать звонок. Я просто начала бить в дверь кулаками. Глухо. Слабо. Отчаянно.
— Альберт... – просила я хрипло, но ветер уносил мой голос. — Открой... Пожалуйста...
Я ударила ещё раз. И ещё. Слёзы снова потекли из глаз, горячие, смешиваясь с кровью на губах.
— Альберт!
Я прижалась лбом к холодному дереву, сползая вниз. Я больше не могла стоять. Вдруг за дверью послышались шаги. Быстрые. Тяжёлые. Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Дверь распахнулась.
На пороге появился Альберт в домашних штанах и чёрной футболке. Его волосы были взъерошены ото сна, а в руке он сжимал кочергу. Он был готов отразить нападение того, кто так поздно решил его побеспокоить. Но увидел меня. Свет из прихожей упал на моё лицо. На мои мокрые волосы, на разбитую губу, на пальто, накинутое на пижаму, на посиневшие ноги в стоптанных ботинках.
Глаза Альберта расширились. Кочерга выпала из его руки, глухо звякнув об пол.
— Селина? – выдохнул он. В его голосе был такой ужас и такое неверие, словно он увидел призрака.
— Альберт... – всхлипнула я.
Он мгновенно оценил ситуацию. Его взгляд метнулся к моей разбитой губе, и я увидела, как в его зрачках вспыхнула тьма. Та самая, знакомая, страшная тьма. Но сейчас она была направлена не на меня. Она была направлена на того, кто это сделал со мной.
— Что случилось? – спросил он, делая шаг ко мне. — Кто?
Но я не могла говорить. Я не могла объяснять. Слова застряли в горле колючим комом. Меня била крупная дрожь. Зубы стучали так, что я боялась их сломать. Я бросилась к нему, как тонущий бросается к спасательному кругу. Врезалась в него, обхватив руками его тёплое, твёрдое тело. Уткнулась лицом в его грудь, пахнущую сандалом и домом. Настоящим домом.
— Помоги мне... – рыдала я, пачкая его футболку кровью и слезами. — Пожалуйста... не прогоняй меня... пожалуйста...
Альберт замер на долю секунды, словно боясь поверить в то, что происходит. А потом его руки сомкнулись вокруг меня. Крепко. Властно. Навсегда. Он подхватил меня, отрывая от холодного пола, втаскивая внутрь, в тепло.
— Никогда, – прорычал он мне в макушку, и я почувствовала, как вибрирует его грудная клетка. — Я никогда тебя не прогоню. Я убью любого, кто тебя тронул. Ты слышишь? Я их всех уничтожу.
Он захлопнул дверь ногой, отрезая нас от снега, от холода, от всего мира. Я была в безопасности. Я была в логове чудовища. Но я чувствовала, что я именно там, где должна отныне быть.