𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 21
Её тело обмякло в его руках, став невесомым, как пустая кукла. Альберт подхватил её, не давая голове удариться об асфальт. Её внезапная неподвижность напугала его больше, чем её яростные крики. Он прижал её к груди, и только сейчас почувствовал, как колотится его собственное сердце – не от бега, а от этого обжигающего страха, который только что вырвался из Селины. Он сам напугал её до потери сознания. Его бедная девочка. Надо же было так быстро всему произойти... Он считал, что у него было время, чтобы подготовить её и найти подходящий момент для признания. Но у судьбы как всегда свои планы. Приходится подстраиваться.
— Я держу тебя, моя девочка, – эти слова были скорее молитвой, чем обещанием. В этот момент он почувствовал себя не убийцей, а спасителем, несущим драгоценную ношу сквозь хаос. Он нежно поднял её на руки. Она была легкой, как пёрышко, и обмякшая. Её голова с разметавшимися рыжими волосами лежала на его плече, а бледное лицо было мокрым от слёз и пота. Он почувствовал дрожь, исходящую от её тела, даже в бессознательном состоянии.
Он быстро огляделся. Улица была пустынна. С раненой рукой, которая теперь сильно пульсировала под платком, он осторожно понёс Селину обратно к фургону. Каждый шаг был мучителен, но не из-за физической боли, а из-за осознания того, что он причинил ей эмоциональный шок, который едва не сломал её.
Альберт шёл, крепко прижимая её к себе, и его внутренняя тьма шептала ему оправдания: «Она должна была это узнать. Лучше от меня, чем от полиции. Лучше быть шокированной, но живой и свободной от этих демонов, чем сломленной их преследованием.» Он убеждал себя, что её страх был временным, неизбежным побочным эффектом его великой жертвы. Он был наивен. Он думал, что её любви будет достаточно, чтобы принять его тёмную сторону. Он ошибся, но его любовь была слишком глубока, чтобы позволить ей уйти.
Когда он дошёл до фургона, то аккуратно открыл пассажирскую дверь ногой, придерживая Селину. Он положил её на сиденье, откинув кресло, чтобы ей было удобнее. Снял свой шарф и укрыл им её дрожащие плечи. С минуту он просто смотрел на неё. На её умиротворенное в бессознательном состоянии лицо. Без страха. Это было лицо его Селины, не искажённое болью или ужасом. Такой он хотел видеть её рядом с собой постоянно. Всячески для этого старался.
Он наклонился и нежно поцеловал её в лоб. Провёл большим пальцем по влажной щеке, стирая последнюю слезинку.
— Я не отпущу тебя, Селина. Ты не можешь убежать от меня, потому что без меня ты снова станешь жертвой, – прошептал он ей на ухо, давая клятву. — А я не допущу этого. Я защищу тебя от всего, даже от самой себя и твоих ложных представлений о мире.
Он закрыл дверь, сел за руль. Нужно было ехать домой. Он знал, что когда она очнётся, их разговор будет гораздо сложнее. Но теперь у него было преимущество: она была рядом, в его власти, в его защите. Он включил зажигание, и фургон, чёрный, как его тайны, бесшумно тронулся с места, увозя свою драгоценную, напуганную ношу в темноту. Он крепко сжал платок на своей укушенной руке. Боль была тупой и сильной, но она была ничто по сравнению с пустотой, которую он почувствовал, когда она попыталась убежать. Он никогда больше не допустит этой пустоты.
Дорога домой слилась для Альберта в единое серое пятно. Он вёл фургон на автопилоте, механически соблюдая правила дорожного движения, останавливаясь на красные сигналы светофора, хотя внутри него бушевал ураган. Каждый раз, когда он бросал взгляд на соседнее сиденье, где, укрытая его шарфом, спала – или, вернее, находилась в забытьи – Селина, его сердце пропускало удар.
Она была здесь. Она не убежала. Но цена, которую он заплатил за это, пульсировала в его прокушенной ладони горячей, злой болью. Кровь пропитала платок, стала липкой и холодной, но Альберт не обращал на это внимания. Эта рана была символом. Символом её сопротивления, которое он должен был преодолеть. Не силой, нет. Любовью и терпением.
Когда знакомый силуэт его дома возник в темноте, Альберт почувствовал облегчение. Это была его крепость. Место, где он устанавливал правила. Место, где внешний мир с его полицией, осуждением и глупыми законами переставал существовать. Он загнал фургон в гараж и нажал кнопку закрытия ворот. Металлический скрежет, с которым опускалась дверь, прозвучал как звук запечатываемого склепа. Или сейфа. Теперь они были одни. По-настоящему одни.
Он обошёл машину, открыл пассажирскую дверь и замер, глядя на Селину. В тусклом свете гаражной лампы она казалась фарфоровой статуэткой, которую кто-то уронил, но, к счастью, не разбил.
— Мы дома, милая, – прошептал он, аккуратно беря её на руки.
Она не пошевелилась. Её голова безвольно упала ему на плечо, и знакомый аромат её волос – шоколад – ударил ему в ноздри, смешиваясь с металлическим запахом крови на его руке. Этот контраст опьянял его. Жизнь и смерть, нежность и насилие – всё сплелось в один узел, центром которого была она.
Он внёс её в дом. Внутри было тихо и прохладно. Альберт прошёл в гостиную и бережно опустил Селину на диван. Тот самый диван, где они впервые предались страсти. Тот самый диван, который помнил её стоны наслаждения, а не страха. Он надеялся, что она вспомнит, кто он такой на самом деле. Не монстр из её кошмаров, а мужчина, который подарил ей лучшие моменты в жизни.
Альберт снял с неё обувь, аккуратно поставив кеды на пол. Затем укрыл её пледом. Она выглядела так мирно, что на секунду ему захотелось просто лечь рядом, обнять её и уснуть, притворяясь, что всё нормально. Что не было ни погони, ни признания, ни трупов в заснеженном овраге. Но реальность требовала действий. Альберт был прагматиком. Граббер – та его часть, которая отвечала за выживание и планирование – уже составлял список задач.
Первым делом – связь с внешним миром.
Альберт увидел сумочку Селины, которую он прихватил из машины. Он достал её телефон. Экран загорелся, требуя пароль. Альберт едва заметно улыбнулся. Он видел, как она вводила его сотни раз. Простая комбинация, дата какого-то концерта, о котором она мечтала. Он разблокировал устройство. Палец завис над иконкой сообщений. Ему нужно было выиграть время. Время – это самый ценный ресурс сейчас. Ей нужно время, чтобы очнуться, прокричаться, выплакаться, а затем – выслушать. Ему нужно время, чтобы объяснить ей свою философию и мотивы. Если её начнут искать завтра утром, это всё разрушит. Риверы, этот идиот Дэвис, вопросы... Нет. Ему нужна тишина. Неделя, может быть, две.
Он нашёл контакт «Миссис Ривера». Текст должен быть правдоподобным. Селина ответственная. Она бы не просто пропала, она бы предупредила. Пальцы Альберта быстро набрали сообщение, стараясь подражать её стилю – вежливому, немного извиняющемуся.
«Здравствуйте, миссис Ривера. Простите, что пишу так поздно. Я почувствовала себя очень плохо вечером, кажется, сильный вирус. Температура высокая, всё тело ломит. Врач сказал, что нужно лежать минимум неделю, это заразно. Мне ужасно неудобно подводить вас, но я не смогу выйти на смены в ближайшие дни. Я напишу, как станет легче. Простите ещё раз».
Альберт перечитал текст. Идеально. Заразная болезнь отпугнёт непрошеных гостей. Чувство вины – типично для Селины. Он нажал «Отправить». Увидев галочку доставки, он выключил телефон полностью и вытащил сим-карту. Маленький кусочек пластика хрустнул в его пальцах, прежде чем отправиться в мусорное ведро. Теперь никто не сможет отследить её по сигналу.
Она была в безопасности. Но гостиная... Гостиная была слишком открытой. Слишком много окон. Слишком близко к двери. Если она очнётся в панике, она может попытаться разбить окно. Она может пораниться. Он не мог этого допустить.
Альберт посмотрел на дверь, ведущую в подвал. Обычно это место было его мастерской. И его бойней. Там пахло химикатами, сыростью и, если принюхаться, застарелым страхом тех, кто не был Селиной. Тех, кто был мусором.
Он спустился вниз по скрипучей деревянной лестнице. Щёлкнул выключателем. Холодный свет ламп залил пространство.
Бетонный пол. Звукоизоляционные панели на стенах, поглощающие любой крик. Стеллажи с инструментами – молотки, пилы, верёвки, всё аккуратно разложено по размеру. В углу – сток для воды, который он использовал, когда нужно было смыть... последствия.
Альберт поморщился. Нет. Это не годится.
Селина – не они. Она не жертва. Она – хозяйка этого дома, просто временно нуждающаяся в строгой изоляции ради её же блага. Она не должна лежать на том же полу, где валялся Фрэнк Гилберт или другие до него. Это было бы кощунством. Оскорблением её чистоты. Его взгляд метался по подвалу, оценивая фронт работ. Ему нужно превратить эту камеру в спальню. В кокон. В святилище.
Альберт действовал быстро и методично, игнорируя пульсирующую боль в руке. Он сдвинул верстак в дальний угол, накрыв инструменты плотным брезентом. Ей не нужно видеть топоры и ножи. Это может её расстроить. Он направился в спальню. Сдёрнул с кровати дорогой ортопедический матрас. Он был тяжёлым, но адреналин и фанатичная преданность идее придавали Альберту сил. Он стащил матрас вниз по лестнице, стараясь не задеть стены. Положив матрас в центре комнаты, подальше от стока и холодных углов, он вернулся за постельным бельём. Он выбрал самое лучшее – шёлк и хлопок, нежно-персикового цвета, который так шёл к её коже. Он принёс пуховые подушки, тёплое одеяло. Застилая постель в подвале, где обычно царила смерть, Альберт чувствовал странное, извращённое вдохновение. Он создавал гнездо. Он разглаживал каждую складку на простыне с маниакальной тщательностью. Здесь не должно быть ни пылинки. Ни капли чужой крови. Только чистота.
Он сбегал наверх ещё раз. Принёс прикроватный столик. Поставил на него ночник с мягким, тёплым светом, чтобы разогнать стерильную белизну люминесцентных ламп. Принёс бутылку воды, стакан. Подумав, захватил из ванной её любимый лосьон для тела, который она оставила у него в прошлый раз. Знакомый запах успокоит её.
Оглядев дело рук своих, Альберт кивнул. Теперь это не выглядело как тюрьма. Это выглядело как убежище. Бункер для двоих, где они переждут ядерную зиму её непонимания. Здесь было тихо. Стены надёжно отсекали звуки внешнего мира. Никто не услышит её криков, если она решит кричать. Но, что важнее для Альберта, никто не услышит и его признаний, которые он собирался ей сделать.
Он поднялся обратно в гостиную. Селина всё ещё спала, действие шока и стресса оказалось сильнее любого снотворного. Альберт снова поднял её на руки. Теперь, когда адреналин немного спал, рука болела немилосердно, и он стиснул зубы, чтобы не застонать. Но он не позволил бы себе уронить её. Даже если бы ему пришлось идти по раскалённым углям.
Спуск в подвал был похож на ритуал. Шаг за шагом, всё глубже в недра его мира. Он нёс её, как Орфей нёс Эвридику, только наоборот – не из ада, а вглубь него, веря, что именно там находится рай. Он положил её на подготовленный матрас. Голова Селины утонула в мягкой подушке. В тёплом свете ночника её лицо казалось иконой. Альберт опустился на колени рядом с импровизированной кроватью. Бетонный пол холодил колени, но он не чувствовал этого. Весь его мир сузился до девушки, лежащей перед ним.
Он размотал окровавленный платок с руки. Рана выглядела скверно – глубокие следы зубов. Она набухала и краснела. Нужно было обработать. Но он не хотел уходить. Он хотел, чтобы она увидела это, когда проснётся. Он хотел, чтобы она увидела его кровь. Это был его аргумент. Его доказательство. «Смотри, – скажет он ей. — Я позволяю тебе ранить меня, и я не отвечаю ударом на удар. Я принимаю твою боль. Я принимаю твою ярость. Я истекаю кровью ради тебя, так же как я пролил чужую кровь ради тебя. Разве это не равенство? Разве это не любовь?»
Альберт протянул здоровую руку и убрал прядь волос с её лба.
— Спи, моя девочка, – прошептал он в тишину подвала. — Набирайся сил. Они тебе понадобятся. Нам предстоит долгий разговор. Самый важный разговор в нашей жизни.
Он знал, что будет трудно. Он знал, что она будет плакать, возможно, снова попытается драться. Она будет обвинять его, называть чудовищем. Она будет вспоминать мораль, законы, заповеди – всё то, что общество вбивало ей в голову годами. Но он был готов. У него были ответы на все вопросы. Её реакция была чистым, неконтролируемым ужасом. Это было естественно. Она ещё не видела картины полностью. Она видела только красный цвет. А он покажет ей белый – белый цвет их будущего, очищенного от грязи.
Разве закон защитил её от издевательств в школе? Нет.
Разве заповеди помешали Билли Бойду ударить её? Нет.
Разве мораль спасла её от одиночества и матери-алкоголички? Нет. Только он, Альберт, сделал это. Он действовал. Пока Бог молчал, Альберт взял топор и исправил ошибку мироздания. Он устранил угрозу. Он расчистил место для её счастья. Он был готов признать, что его методы... радикальны. Да, он совершил убийства. Но разве великая любовь не требует великих жертв и великих поступков? Его поступки были доказательством его безграничной преданности. Разве можно судить хирурга за то, что он вырезает опухоль, чтобы пациент жил? Он верил в это свято. И он заставит её поверить тоже.
Он перевёл взгляд на забинтованную руку, потом на её губы. Вспомнил их поцелуи. Вспомнил, как она шептала «Я люблю тебя» всего несколько дней назад. Эти чувства не могли исчезнуть. Они были настоящими. Они просто спрятались за стеной страха. И он разрушит эту стену, кирпичик за кирпичиком.
Альберт сел на пол, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги. Он занял пост. Он будет сидеть здесь и охранять её сон, пока она не проснётся. А когда она откроет глаза, он будет первым, что она увидит. Он будет улыбаться. Он будет спокойным, любящим и непоколебимым.
Он посмотрел на массивную железную дверь подвала. Ключ лежал у него в кармане. Но он надеялся, что ему не придётся её запирать. Он надеялся, что она останется здесь с ним добровольно.
Но если нет...
Тень пробежала по его лицу.
Если нет, то дверь останется закрытой. Столько, сколько потребуется. Неделю. Месяц. Год. Пока она не поймёт. Пока она не перестанет бояться. Пока она не полюбит его снова, приняв его целиком, вместе с его тьмой. Потому что отпускать её он не собирался. Это было исключено. В уравнении его жизни Селина была константой. Без неё всё рухнет. И он скорее уничтожит весь мир, чем позволит ей уйти туда, где его нет.
Он закрыл глаза и начал молиться своему собственному, тёмному богу. Молиться о том, чтобы её сердце оказалось достаточно большим, чтобы вместить его грехи. Молиться о том, чтобы она увидела в нём не палача, а спасителя. Он не имел права терять её. Он чувствовал, что без неё он снова вернётся в ту холодную, безжизненную пустоту, где он был просто... Граббером. Селина сделала его Альбертом. Селина сделала его человеком, который любил и был способен на величайшие, пусть и тёмные, поступки во имя этой любви. Она была его смыслом, его центром тяжести, его искуплением. Если она отвергнет его, она отвергнет и свою собственную новую, безопасную жизнь, и, что ещё хуже, уничтожит его самого.
В углу подвала мерно гудела вентиляция, единственный звук в этом царстве изоляции.
Он вернулся к матрасу и опустился на колени рядом с ней. Осторожно, кончиком пальца, очертил линию её подбородка.
— Прости, что я напугал тебя, моя любовь. Но тебе не о чем беспокоиться. Я всё объясню. Я расскажу тебе обо всём. И ты поймёшь, что теперь ты свободна. По-настоящему свободна, – его голос был мягким, как пение. — Ты просто должна мне поверить. Мне и моей любви.
Время текло медленно, густо. Альберт не мог спать. Он сидел рядом с ней, слушая её ровное дыхание, как самый ценный звук в мире. Иногда он протягивал здоровую руку и касался её лба, проверяя, нет ли жара от вируса, который он выдумал для миссис Риверс. Она была бледной, но живой. Его.
В конце концов, часы на его руке показали 5 утра. Селина, должно быть, скоро очнётся. Это время он использовал для того, чтобы уйти на кухню и приготовить кофе и что-нибудь лёгкое. Он должен был предстать перед ней не как похититель, а как заботливый мужчина, который просто привел свою больную женщину домой.
Он вернулся в подвал с подносом. Аромат свежесваренного кофе и поджаренных тостов наполнил подвальное помещение, вытесняя затхлый, тяжёлый воздух. Он поставил поднос на столик и сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и снова начал ждать. Его сердце билось ровно, разум был холоден и собран. Время для паники прошло. Теперь наступило время для убеждения. Он был готов к бою. Он знал, как сложны женщины, когда дело доходит до моральных принципов. Но он также знал силу своей любви и силу своих аргументов.
Он смотрел на неё, лежащую на чистом белье в его безопасном подвале, и чувствовал странное, искажённое счастье. Он добился своего. Теперь у них было время. Время, которого у них никогда не было в том, грязном, опасном мире. Здесь, в тишине и темноте, они построят свой собственный, идеальный мир, основанный на его безграничной преданности и её понимании. Он просто обязан ей это объяснить.
Лучик рассветного света просочился сквозь маленькое зарешеченное окошко под потолком подвала, рисуя бледный квадрат на стене. И в этот момент, Селина, его рыжеволосая девочка, открыла глаза. Её взгляд был сначала пустым, потерянным. Затем она увидела низкий потолок, незнакомые стены, матрас, на котором она лежала, и наконец, его. Альберта. Сидящего на полу, с раненой рукой, смотрящего на неё с невыразимой, ждущей надеждой.
Ужас вернулся в её карие глаза, но теперь он был смешан с холодной, трезвой паникой.
— Где я? – прошептала она, и её голос был тонким, как лёд.
Альберт улыбнулся, мягко, успокаивающе, словно встречал её после долгой разлуки. Поднялся на ноги и взял чашку кофе с подноса, протягивая ей.
— У меня дома, Селина. В полной безопасности.
Эти слова повисли в воздухе, но они не принесли облегчения. Наоборот, они прозвучали как лязг тюремного засова. Она моргнула, пытаясь прогнать остатки дурмана, застилающего глаза, но картинка не менялась. Низкий потолок. Серые, звукоизолирующие панели на стенах. Отсутствие окон, кроме одного зарешёченного, через которое сочился бледный, болезненный свет утра. Это был не дом. Это была могила. Или бункер.
Она медленно перевела взгляд на Альберта. Он стоял, протягивая мне дымящуюся чашку кофе, словно мы были на пикнике. Его лицо светилось той самой мягкой, всепрощающей улыбкой, которую она так любила. Но теперь, в этом стерильном свете подвала, она казалась приклеенной маской.
— В твоём доме? – переспросила Селина, и её голос был хриплым, чужим. Она нахмурилась, пытаясь сопоставить уютный дом наверху с этим бетонным мешком.
Альберт, заметив её замешательство и растущий ужас в глазах, опомнился. Он чуть подался вперёд, его лицо приняло обеспокоенное выражение, словно он боялся, что она не оценит его стараний.
— Да, милая, да, – заговорил он торопливо, с нотками взволнованности. — Я понимаю, это выглядит... непривычно. Тебя смущают стены? Обстановка? Прости, я не успел всё подготовить идеально, пришлось действовать быстро. Но я говорю правду. Мы в подвале, прямо под гостиной. Я сам всё это оборудовал. Своими руками.
Он обвёл рукой пространство с гордостью архитектора, показывая свои владения.
— Здесь полная звукоизоляция, вентиляция, всё автономно. Я строил это годами, Селина. Словно знал... словно чувствовал, что однажды это место станет нашим убежищем. Здесь никто нас не найдёт. Никто не потревожит. Здесь мир не сможет дотянуться до тебя своими грязными лапами.
Она смотрела на него, и её начинало трясти. Он говорил о подвале, как о дворце. Как о святилище. Но её взгляд цеплялся за детали, которые он, видимо, считал несущественными. Бетонный пол. Массивная железная дверь. Запах... под всем этим ароматом кофе всё ещё пробивался едва уловимый, затхлый запах сырости и чего-то металлического.
— Выпей, – он снова протянул ей чашку, настойчивее. Фарфор звякнул о блюдце в его дрожащих руках. — Это твой любимый, со сливками. Тебе нужно согреться, ты вся дрожишь.
Вид этой дымящейся жидкости, этот жест «заботы», вывели её из себя. Её накрыла волна отвращения такой силы, что она перестала контролировать своё тело. Это был не кофе. Это была взятка. Попытка купить спокойствие, замазать реальность бытовым уютом.
— Не подходи ко мне! – выкрикнула она, резко вскинув руку.
Она ударила по его протянутой руке. Удар пришёлся по запястью и чашке. Фарфор вылетел из его пальцев. Время словно замедлилось. Она видела, как изящная белая чашечка переворачивается в воздухе, выплёскивая тёмную, горячую жидкость. Звон разбитой посуды прозвучал в тишине подвала как взрыв гранаты. Осколки разлетелись по полу. Кофе тёмной лужей расплылся по идеально чистому плиточному полу, забрызгав штаны Альберта и край матраса, на котором она сидела. Коричневые пятна на стерильной белизне выглядели как грязь. Как осквернение.
Альберт замер. Его рука всё ещё была протянута в воздухе, пальцы скрючены, словно всё ещё держали несуществующую чашку. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением пустой растерянности. Он смотрел на лужу кофе так, словно она убила живое существо.
Селина вжалась спиной в стену, подтянув колени к груди. Сердце колотилось в горле. Она ждала удара. Ждала вспышки той ярости, которую видела в нём на аллее, когда он душил Билли.
Но удара не последовало.
Альберт медленно моргнул. Вдохнул. Выдохнул. И на его лицо вернулась маска. Не та, любящая, а другая – снисходительно-родительская, добродушная, от которой мороз по коже пробирал ещё сильнее.
— Ну вот... – пробормотал он, покачивая головой. — Какая же ты неаккуратная, Селина.
Он присел и начал собирать крупные осколки фарфора голыми руками.
— Этот сервиз достался мне от бабушки, – приговаривал он спокойным, будничным тоном, словно ничего страшного не произошло. — Он дорого стоил. Настоящий фарфор. Я берёг его для особых случаев. А ты... эх, моя девочка. Нервы, всё нервы.
Он собирал осколки в ладонь. Острый край одного из черепков, должно быть, порезал его палец, но он даже не поморщился. Он просто продолжал свою монотонную работу, игнорируя тот факт, что она только что отвергла его, что сидела в ужасе, что они находились в камере пыток.
— Я сейчас всё уберу, – бормотал Альберт. — Нельзя, чтобы ты порезалась. Здесь должно быть безопасно. Чистота и порядок – залог спокойствия.
Она наблюдала за ним исподлобья, обхватив себя за плечи. Её била крупная дрожь, хотя в подвале было тепло. Это был холод, идущий изнутри, от осознания того, с кем она находилась. Он был безумен. Его нормальность была лишь тонкой плёнкой на поверхности океана хаоса.
Когда крупные осколки были собраны, он достал откуда-то тряпку и тщательно вытер лужу кофе, уничтожая следы моего бунта. Затем он выкинул всё в мусорное ведро в углу. Он взял стул – простой, деревянный стул со спинкой – и поставил его напротив матраса. Не слишком близко, чтобы не пугать её, но и не далеко. Так, чтобы перекрывать путь к лестнице.
Он сел, сцепив руки в замок на коленях. Его перебинтованная рука лежала поверх здоровой. Он смотрел на меня. В его голубых глазах было ожидание. Он ждал диалога. Он ждал, что она поймёт.
В тишине подвала было слышно только гудение вентиляции и её прерывистое дыхание. Она должна была это сказать. Должна была назвать вещи своими именами, чтобы разрушить эту иллюзию нормальности, которую он пытался выстроить.
— Это ты, – сказала она негромко. Её голос звучал глухо, словно через вату. — Ты – Граббер.
Это прозвище повисло между ними. Страшное имя, которым пугали детей, которым пестрели газеты. Имя человека, который похищал и убивал людей. Альберт не вздрогнул. Он даже не моргнул. Он просто пожал плечами, словно она сказала, что на улице идёт дождь.
— Я знал, что ты умная девочка, – произнёс он с ноткой гордости. — У тебя всегда была хорошая интуиция, Селина. Я просто надеялся... я не думал, что ты поймёшь это так скоро. Я хотел дать нам больше времени. Времени, чтобы построить фундамент.
— Фундамент на костях и крови? – вырвалось у неё.
— На правде, – поправил он мягко. — Граббер... Глупое прозвище, придуманное этими «служителями закона». Они любят ярлыки. А журналистам нужно чудовище, чтобы продавать газеты. Я не граблю, Селина. Я... изымаю. Я очищаю.
— Ты убиваешь людей, – прошептала Селина, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. — Ты похищаешь их. Ты держишь их здесь... в этом подвале?
Он обвёл взглядом помещение.
— Иногда. Тех, кто заслуживает урока. Или тех, кто был слишком грязен для этого мира. Но не тебя. Никогда тебя. Ты здесь не как они. Ты здесь как хозяйка. Просто... временно ограниченная в передвижениях.
— Хозяйка? – она истерически хохотнула. — Я пленница! Ты запер меня!
— Я защитил тебя! – в его голосе прорезалось раздражение. — Почему ты отказываешься это видеть? Там, наверху, – он указал пальцем в потолок, — там хаос. Там люди, которые делают тебе больно. Там полиция, которая не может отличить героя от преступника. А здесь... здесь только мы.
Она смотрела на него, пытаясь найти в его лице хоть каплю того человека, которого полюбила. Того, кто возил её в кино, кто смеялся над старыми комедиями, кто держал за руку.
— А мы вообще были? – спросила она, и этот вопрос ранил её больше всего. — Всё это... всё, что было между нами. Это было правдой? Или это была просто очередная твоя игра? Ещё одна иллюзия фокусника?
Она подняла на него глаза, полные слёз.
— Ты вообще был со мной искренним, Альберт? Или я была просто... очередным проектом? Очередной жертвой, с которой ты решил поиграть подольше перед тем, как... как «изъять»?
Лицо Альберта изменилось. Её слова попали в цель. Его спокойствие дало трещину. Он выглядел так, словно она дала ему пощёчину, гораздо более болезненную, чем та, что она получила от Билли.
— Как ты можешь такое спрашивать? – его голос упал до опасного шёпота. — После всего, что я сделал? После всего, что мы пережили?
Он подался вперёд, впиваясь пальцами в колени.
— Разве ты не чувствовала? Разве ты не видела, как я на тебя смотрю? Разве мои прикосновения были ложью? Мои поцелуи? То, как я дрожал, когда ты впервые сказала мне «люблю»? Ты думаешь, это можно сыграть?
В его глазах стояла настоящая, неподдельная боль. Обида.
— Я открыл тебе душу, Селина. Я показал тебе то, что не показывал никому. Я пустил тебя в свой дом, в свою жизнь, в своё сердце. Я убил ради тебя! Я взял ещё один грех на душу, чтобы ты могла спать и жить спокойно! И ты спрашиваешь, было ли это искренним?
— Ты убийца! – закричала она, не в силах больше слушать эту извращённую логику. — Ты убил людей! Как я могу верить в любовь человека, который может задушить кого-то, а потом прийти и поцеловать меня этими же руками?!
— Это разные вещи! – он почти кричал в ответ. — Моя тьма – для них! Мой свет – для тебя! Я разделяю эти миры! Почему ты не можешь их разделить?
— Потому что это один человек! Ты – один человек! И я не могу... я не могу любить чудовище!
Это было сказано. Слово, которое она не хотела произносить опять.
Чудовище.
Альберт резко вскочил со стула. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену, но не упал. Он стоял над ней, высокий, страшный, загораживая свет. Его грудь тяжело вздымалась. Он сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Дышал медленно, шумно, сквозь стиснутые зубы, пытаясь загнать своего внутреннего демона обратно в клетку.
Селина вжалась в матрас, ожидая удара. Ожидая, что сейчас он покажет своё истинное лицо. Лицо Граббера. Но он не ударил. Он закрыл глаза и сделал глубокий, дрожащий вдох.
— Ты просто устала, – произнёс он сдавленным голосом. Он говорил это скорее себе, чем мне. — Ты в шоке. Ты напугана. Ты говоришь вещи, о которых не думаешь. Я знаю, что ты так не думаешь. Ты любишь меня. Ты сама это сказала.
Он открыл глаза. В них больше не было тепла. Там была холодная решимость тюремщика.
— Я дам тебе время, – сказал он сухо. — Подумай над своим поведением. Подумай над тем, что я для тебя сделал. И над тем, где бы ты была сейчас, если бы не я.
Альберт развернулся и пошёл к лестнице. Его шаги гулко отдавались в тишине.
— Я вернусь позже, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. — А пока... пока меня не будет, можешь поесть. Помимо кофе я приготовил тосты. Не ресторан, но с голоду не умрёшь.
Он вышел, и массивная дверь за ним захлопнулась. Звук поворачиваемого ключа в замке прозвучал как выстрел в голову. Щелчок. Ещё один.
Она осталась одна.
Тишина подвала навалилась на меня, плотная и удушающая. Она смотрела на закрытую дверь, на пустой стул, на пятно от кофе, которое, несмотря на его старания, всё ещё темнело на бетоне. Слёзы высохли. На смену истерике пришла ледяная, звенящая ясность.
Она была в ловушке. В подвале серийного убийцы, который считал себя её спасителем. И самое страшное было не в том, что он мог её убить. Самое страшное было в том, что он искренне верил, что любит её. И он не выпустит её отсюда, пока она не сломается и не согласится с его безумной реальностью.
Она огляделась.
Это была почти золотая клетка. И ключ от неё был в кармане человека, который только что уничтожил её жизнь ради того, чтобы «спасти». Она обхватила колени руками и начала раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь заглушить гул в ушах. Её взгляд упал на разбитую чашку, осколки которой лежали в мусорном ведре.
Разбитое не склеить.