𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 22
Время в подвале текло иначе. Или, вернее, оно здесь не текло вовсе. Оно застаивалось, как вода в болоте – тяжёлое, вязкое, лишённое ориентиров. Я не знала, сколько прошло часов с тех пор, как щёлкнул замок. Час? Три? Половина вечности? Я так и не встала с матраса. Я не притронулась к еде, которую Альберт оставил на столике, словно тюремный пайк. Мой желудок свело спазмом, но не от голода, а от тошнотворного кома нервов. Сама мысль о еде, которую принесли его руки – руки, душившие людей, руки, наверняка державшие оружие, – вызывала рвотный рефлекс. В конце концов, организм сдался. Эмоциональное истощение оказалось сильнее страха. Я провалилась в сон – неглубокий, тревожный, похожий на повторный обморок. Я спала, свернувшись в позе эмбриона, подтянув колени к самому подбородку, пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть в складках персикового белья, которое он выбрал с такой издевательской заботой.
Проснулась я не от шума. Не от скрипа двери или шагов. Я проснулась от холодка, пробежавшего по затылку. От того самого животного, первобытного ощущения, когда кожа чувствует чужой взгляд раньше, чем глаза видят наблюдателя. Я уже испытывала это раньше. Тогда я списывала это на сон, на усталость, на игру теней. Но теперь я знала правду. Мне не показалось. Я была мышкой в лабиринте, которая думала, что гуляет сама по себе, в то время как удав уже давно обвился вокруг стен.
Я медленно открыла глаза. Сердце тут же сорвалось в галоп, гулко ударяя о рёбра. В подвале царил полумрак. Ночник, который он оставил включённым, теперь был приглушён, его тёплый свет едва разгонял густые тени по углам, создавая атмосферу зловещей интимности. И в центре этого круга света, на деревянном стуле, сидел он.
Альберт.
Он сидел совершенно неподвижно, закинув ногу на ногу, расслабленно откинувшись на спинку стула. Руки сцеплены на животе. Чёрная рубашка сливалась с темнотой, делая его силуэт размытым, но лицо... У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в горле колючим комом.
Лица не было.
Вместо красивых, резких черт, которые я целовала, на меня смотрела маска. Та самая. Грязно-белая, с фактурой старой кости или потрескавшегося гипса. Она закрывала всю часть лица. Из лба торчали короткие рога. Но это была не совсем та маска, которую я видела на крыше в Хэллоуин. Та, на крыше, была неполной. У этой маски уголки рта были опущены вниз. Глубокие борозды скорби пролегали от пустых глазниц к щекам. Это было лицо плачущего демона. Лицо вселенской печали. Лицо трагедия.
Он не шевелился. Чёрные провалы глазниц смотрели прямо на меня, и я не видела его настоящих глаз в этой глубине. Только тьму. В голове вихрем пронеслись мысли, одна страшнее другой. У него их несколько. Возможно, целая коллекция. Театр одного актера. Театр ужаса. «Улыбка» для охоты? «Грусть» для... для чего? Для наказания? Для разочарования?Но потом меня пронзило другое осознание, более острое и болезненное, чем вид самой маски.
Крыша. Хэллоуин.
В ту ночь он пришёл ко мне в подобной маске. На поясе у него висел топор. Я тогда подумала, что костюм, образ. Я даже нашла это привлекательным. Боже, какая же я была дура! Пока я пила вино и жалела себя, он, возможно, кого-то выслеживал. Или уже убил. А потом поднялся ко мне, увидел меня на краю, и... Он спас меня, будучи в костюме палача.
А я...
Закрыла глаза на секунду, чувствуя, как краска стыда заливает лицо даже в этом холодном ужасе. Я призналась ему в чувствах. Выплеснула на него свои эмоции. Я практически бросилась на шею серийному убийце, который, вероятно, стоял там и думал, куда спрятать очередной труп, или выбирал новую жертву. Я сама вложила себя ему в руки.
«Ты нравишься мне. Не как друг».
Мои собственные слова звучали в голове приговором. Я флиртовала со смертью. Я спала со смертью. И теперь смерть сидела напротив меня на стуле, надев маску скорби, и наблюдала, как я просыпаюсь в её логове. Какая же я идиотка... Какая слепая, наивная, жалкая идиотка!
— Почему ты не поела?
Его голос вырвал меня из пучины самобичевания.
Звук был странным. Приглушённым, низким. Маска искажала акустику, или он намеренно менял голос, делая его похожим на рокот из-под земли. Это был не голос Альберта-фокусника. Это был голос Граббера. Голос существа, которое жило под маской.
Я вздрогнула и вжалась спиной в стену, подтянув одеяло к подбородку, словно тонкая ткань могла защитить меня от него. Я молчала. Не могла выдавить ни слова. Я боялась, что если открою рот, то начну кричать, и тогда он сменит маску на «Гнев». Или на что-то похуже.
Он медленно наклонил голову набок. Рога на маске качнулись, отбрасывая длинные, кривые тени на стену.
— Я спрашиваю, почему ты не поела, Селина? – повторил он. В голосе не было явной угрозы, только безграничная, тягучая усталость и печаль, которая идеально соответствовала выражению его искусственного лица. — Ты должна поддерживать силы. Тебе они нужны.
— Я... я не хочу, – прошептала я. Голос сорвался.
Он вздохнул. Глубоко, тяжело. Грудная клетка под чёрной рубашкой поднялась и опала.
— Ты думаешь, я хочу тебя отравить? – спросил он, и в его тоне проскользнула горькая усмешка. — Глупая. Зачем мне это? Если бы я хотел твоей смерти, ты бы уже давно перестала дышать. Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы ты цвела.
Он встал.
Я дёрнулась, вжимаясь в угол. Но он не подошёл ко мне. Он подошёл к столику, взял нетронутый поднос.
— Я принесу другое, – сказал он, повернувшись ко мне спиной. — Может быть, фрукты. Или горячий суп. Тебе нужно что-то тёплое. Холод изнутри убивает.
Он говорил о еде, но я чувствовала, что он говорит о моей душе. О моём страхе. О том холоде, который сковал меня, когда я узнала правду.
Альберт снова повернулся ко мне, но не ушёл. Он замер, держа поднос в одной руке. Другая рука – та, что была перебинтована – безвольно висела вдоль тела. Белый бинт резко выделялся на фоне его чёрной одежды, как флаг капитуляции, которой не было.
— Тебе ведь интересно, – произнёс он вдруг. Это был не вопрос. Утверждение.
Он сделал шаг ближе. Я затаила дыхание, не сводя глаз с прорезей маски.
— Тебе интересно, почему я в ней. Почему я выгляжу так.
Я молчала. Конечно, мне было интересно. Мне было до ужаса интересно и страшно. Но я не смела спросить. Я была парализована его присутствием, этой сюрреалистичной картиной: мой любовник, мой защитник, стоящий в подвале в маске рогатого демона и рассуждающий о супе.
Не дождавшись ответа, да он его и не ждал, Альберт снова сел на стул. Поставил поднос на пол рядом с собой. Он развёл руками, демонстрируя себя. Чёрная рубашка натянулась на широких плечах. Он сидел в расслабленной позе хозяина, но в каждом его мускуле чувствовалась скрытая, пружинистая сила. Власть. Он контролировал пространство, воздух, время в этой комнате.
— Люди думают, что маска нужна, чтобы скрывать лицо, – начал он свой монолог. Его голос стал тише, гипнотическим, обволакивающим. — Чтобы прятать личность. Чтобы стать анонимным. Это ложь. Маска – это не прикрытие. Маска – это откровение.
Он коснулся кончиками пальцев щеки маски.
— В обычном мире мы носим маски из плоти. Мы улыбаемся, когда хотим кричать. Мы киваем, когда хотим убить. Мы притворяемся вежливыми, добрыми, нормальными. Это и есть настоящая ложь. Моё лицо, которое ты видела в парке, в кино, в постели... это тоже я. Но это я – адаптированный. Я – для социума.
Он подался вперёд, и свет ночника упал на маску, делая её выражение ещё более трагичным.
— А это... – он постучал ногтём по твердому материалу, издав сухой звук: тук-тук. — Это истина. Это чистая эмоция, застывшая в вечности. Когда я надеваю её, я перестаю быть Альбертом Шоу, соседом, фокусником. Я становлюсь... функцией. Я становлюсь намерением.
Я слушала его, не в силах пошевелиться. Мои глаза были прикованы к нему. Он говорил безумные вещи, но в его безумии была своя, пугающая логика, стройная и острая, как лезвие бритвы.
— У меня много лиц, Селина, – продолжил он, словно читая мои мысли. — Есть лик Радости. Потому что охота – это радость. Это танец. Это момент, когда ты берешь судьбу за горло и диктуешь свои правила. А потом... потом я встретил тебя. И радость обрела новый смысл.
Он замолчал на секунду, и я услышала, как он сглотнул.
— Сейчас... сейчас я ношу лик Печали.
— Почему? – слово вырвалось у меня само собой, прежде чем я успела себя остановить. Мой голос был похож на писк мыши.
Альберт медленно поднял голову, фиксируя взгляд на мне.
— Потому что ты разбиваешь мне сердце, – ответил он просто.
В этих словах не было гнева. В них была такая глубокая, такая искренняя обида и тоска, что мне стало не по себе.
— Я принёс тебе дар. Подарил тебе свободу. Очистил твой мир от грязи. Я готов на всё ради тебя. А ты... ты посмотрела на меня и увидела монстра. Ты попыталась сбежать от меня, как от чумы. Ты укусила руку, которая тебя кормит и защищает.
Он покачал головой, и маска скорби качнулась вместе с ним.
— Это трагедия, Селина. Великая трагедия непонимания. Ты смотришь на форму и не видишь содержания. Ты видишь кровь и не видишь любви, которая за ней стоит. Поэтому я в скорби. Я оплакиваю ту пропасть, которая сейчас лежит между нами.
Он встал, и его тень выросла на стене, огромная, рогатая, нависающая надо мной.
— Но я терпелив, – сказал он, и голос его снова стал твёрдым. — Маски меняются. Эмоции проходят. Я буду носить эту маску до тех пор, пока ты не поймёшь. Пока ты не перестанешь бояться. Пока ты не увидишь, что даже в этом облике, даже с этим лицом... я всё ещё тот, кто любит тебя больше жизни.
Он подошёл к двери.
— Я принесу суп. Горячий. Ты съешь его, Селина. Ради меня. Ради нас. Потому что мне будет очень грустно, если мне придётся сменить маску Печали на маску Строгости. А она тебе не понравится. Поверь мне.
Он вышел, и дверь снова захлопнулась, оставив меня одну в полумраке.
Я сидела, глядя на пустой стул. В голове эхом отдавались его слова.
«Я буду носить эту маску до тех пор, пока ты не поймёшь».
Он не собирался меня отпускать. Он собирался меня перевоспитывать. Он создал свою собственную реальность, свой театр кошмаров, и я была его главной актрисой, единственным зрителем и пленницей одновременно.
Я обхватила колени руками и начала раскачиваться, пытаясь унять дрожь. Моя любовь к нему не умерла – она была раздавлена, истерзана, залита кровью, но она всё ещё корчилась в агонии где-то внутри. Часть меня – та самая сломленная, больная часть – всё ещё тянулась к нему, к его силе, даже когда он стоял передо мной в обличье демона. Я была в аду. И дьявол в этом аду носил лицо моего любимого.
Тишина, воцарившаяся после ухода Альберта, была не просто отсутствием звуков, а физическим давлением. Я чувствовал себя как на дне океана, где каждый дюйм пространства давит на лёгкие. В подвале было темно; приглушенный ночник едва светил, и чёрные пятна глазниц маски Граббера всё ещё мерещились мне в тенях. Мой живот свело судорогой. Я не ела, кажется, целую вечность. Но голод проиграл в битве с отвращением.
Внезапно дверь со скрипом отворилась. Я резко села, обхватив одеяло. На пороге стоял Альберт. Он был уже без маски, но его лицо было едва ли менее пугающим – оно было бледным, напряженным и совершенно лишённым улыбки. В руках он держал поднос. На нём стояла небольшая миска с горячим, ароматным супом и стакан воды.
— Я принёс, – его голос был ровным, без эмоций, словно он говорил о прогнозе погоды. — Это куриный бульон. Домашний. Ты помнишь, как тебе нравилось, когда я готовил его?
Он поставил поднос на столик. Расстояние до меня было безопасным – около двух метров.
— Селина, – он произнес моё имя, и в нём прозвучало предупреждение. — Ты долго ничего не ела. Я не собираюсь морить тебя голодом. Но ты должна понять: я контролирую ситуацию. Ты не можешь контролировать меня, отказываясь от еды. Это детский шантаж, и он бесполезен.
Он подошёл к стулу и сел. Снова та же властная, ожидающая поза, сцепив руки на коленях.
— Если ты не поешь, я вернусь. Я надену маску. И я заставлю тебя съесть всё до последней ложки.
Я знала, что он не шутит. Он был способен на всё. Его угроза была не физической, а психологической – сломать меня, погрузив в ещё более глубокий, изматывающий ужас. Выбора не было.
Я медленно потянулась к миске. Пальцы дрожали, когда я брала ложку. Я заставила себя сделать глоток. Бульон был обжигающе горячим, солёным, но в то же время невероятно вкусным. Отвратительная ирония: даже в его безумии, его еда была идеальной.
Я ела медленно, избегая его взгляда. Он сидел и ждал, терпеливый, как почти любой хищник. С каждой ложкой физическая слабость уходила, давая место холодной, трезвой решимости. Я должна говорить. Я должна понять его. Только так я смогу найти выход.
Когда миска опустела, я поставила её обратно на поднос.
— Спасибо, – сказала я тихо.
Альберт кивнул, и на его губах появилась едва заметная, удовлетворённая улыбка.
— Вот так-то лучше. Умница.
Теперь, когда меня не отвлекал голод, я могла сосредоточиться на главном.
— Я думала об этом, – начала я, стараясь, чтобы мой голос звучал не обвиняюще, а аналитически, как будто я пытаюсь решить сложную задачу, а он – её часть. — О твоих убийствах.
Он заинтересованно наклонил голову.
— И что же ты поняла?
— Когда ты рассказывал мне о своем детстве, – я стиснула руки под одеялом, — ты сказал, что твой отец был... жесток. Он издевался над тобой и Максом. Избивал.
Альберт напрягся. Его глаза потемнели, но он не прервал меня.
— Ты говорил, что это не сломало тебя. Что ты стал сильнее. Я тогда ошиблась, Альберт. Это сломало. Конечно же, сломало. И тебя, и Макса. Только каждого по-своему.
Я сделала паузу, собираясь с духом.
— Ты не просто убиваешь плохих людей. Ты борешься с ним. Ты борешься с Отцом. Все твои жертвы – это те, кто напоминает тебе о его власти, о его способности причинять боль без последствий. Тот дальнобойщик, Билли... они были такими же хищниками. И ты, Альберт, ты стал для них самым главным хищником. Ты взял на себя роль палача, чтобы противостоять той слабости, которую ты чувствовал в детстве. Ты мстишь. Ты наказываешь. Ты наводишь порядок в мире, который твой отец превратил в хаос.
Я закончила. Тишина повисла, густая и тяжёлая. Я ждала отрицания, ярости, но Альберт сидел абсолютно неподвижно. Его глаза были прикованы ко мне, и в них была смесь удовлетворения и... восхищения.
Он медленно встал и начал ходить по подвалу, низко опустив голову.
— Ты права, Селина, – признался он. — Ты права во всём. Это моя война. Но ты не знаешь всего. Я рассказал тебе только часть. Самую... приемлемую часть.
Он остановился прямо напротив меня.
— Избиения, насилие... это было страшно. Но это не было самым худшим. Это можно пережить. С этим можно бороться.
Он тяжело опустился на край матраса, рядом с моими ногами. Я напряглась, но не отодвинулась. Я чувствовала, что сейчас он скажет что-то по-настоящему ужасное.
— Отец... он был не просто жесток. Он... он не уважал никаких границ, Селина. Никаких. И его насилие было не только в кулаках.
Альберт опустил голову и начал говорить в пол, и я едва слышала его голос.
— Макс был маленьким. Хрупким. Он был для меня всем. И когда отец в очередной раз напивался... он искал, как ему... получить удовольствие. Как проявить свою власть. Не только болью.
Я поняла, что он собирается сказать. Холод прошил меня насквозь.
— Он трогал нас, Селина. Он заставлял нас... Он...
Альберт поднял голову, и в его глазах была такая невыносимая, первозданная боль, что я едва не заплакала.
— Макс не выдерживал. Он начинал плакать, кричать, и отец зверел ещё больше. Я... я брал это на себя. Я говорил Максу бежать. Прятаться.
Он тяжело сглотнул, словно давился камнями.
— Я... я делал то, что он требовал. Я трогал его. Я помогал ему... получить удовольствие. Я брал на себя его отвращение, его мерзость. Я делал это, чтобы защитить Макса. Чтобы он... чтобы он не сломался полностью. Я был его единственным щитом.
Слова Альберта были как удары молота. Жестокое, омерзительное откровение. Сексуальное насилие. И роль Альберта, ставшего жертвой, чтобы спасти младшего брата. Я была ошеломлена. Весь мир перевернулся. Я смотрела на серийного убийцу, который только что признался в преступлениях, не имеющих никакого отношения к его маньяческим наклонностям. Это был крик о помощи из глубокого детства.
— О, Альберт... – выдохнула я.
Волна сочувствия и жалости захлестнула меня, смывая страх. Я вдруг увидела не Граббера, не убийцу, а маленького мальчика, стоявшего перед чудовищем, чтобы защитить своего брата. Это был акт невероятной, самоотверженной любви. Любви, которая исковеркалась, превратилась в нечто ужасное, но всё равно осталась в его основе. Моё глупое сердце потребовало действий. Я хотела обнять его, как бы сделала раньше. Прижать к себе его голову, сказать, что он не виноват, что всё прошло.
Я подняла руку.
Но...
Я остановилась. Моя рука замерла в воздухе.
Это было раньше. То было раньше, когда я верила, что передо мной мой заботливый, любящий мужчина. А сейчас... Сейчас передо мной был Граббер. Серийный убийца, который только что использовал самую страшную травму своего детства, чтобы вызвать у меня чувство вины, сострадание и желание забыть о его преступлениях. Чтобы я его простила. Сочувствие не могло победить разум. Сочувствие не могло воскресить всех его жертв. Я не могла позволить себе это. Не могла позволить себе снова стать слепой.
Я медленно опустила руку, сжав пальцы в кулак под одеялом. Я должна была держать дистанцию. Должна была помнить, кто он такой сейчас, а не кем он был тогда. Травма не оправдание. Травма – объяснение. Но Альберт перешёл черту.
Альберт ждал. Его глаза были полуприкрыты, голова опущена. Он обнажил свою самую глубокую рану, и он ждал от меня реакции. Ждал объятий. Ждал прощения, которое подтвердило бы его правоту.
Моё молчание было самым громким ответом.
— Селина? – он поднял голову. В его голосе прозвучала первая нотка отчаяния. — Ты... ты не скажешь ничего?
Моё молчание повисло в воздухе, тяжёлое и липкое, как и сама атмосфера этого подвала. Альберт смотрел на меня, и в его глазах, ещё секунду назад полных уязвимости и детской боли, застыло ожидание. Он ждал искупления. Ждал, что я, узнав о его искалеченном прошлом, брошусь к нему, смешаю свои слёзы с его, и мы чудесным образом перешагнём через трупы, которые он оставил на своём пути. Он ждал, что его травма станет индульгенцией за его грехи.
Но я не могла.
Я видела перед собой не только мальчика, которого ломал отец. Я видела мужчину, который присвоил себе право быть судьёй и палачом. Я видела руки, которые душили, рубили и закапывали. И как бы сильно моё сердце ни сжималось от жалости к тому ребёнку, которым он был, мой разум кричал, что тот ребёнок давно умер. А передо мной сидит монстр, выросший на его костях.
Я глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух царапает горло.
— Мне жаль, Альберт, – произнесла я. — Мне очень жаль, что с тобой это случилось.
И всё. Я замолчала.
Больше слов не было. Не было «я понимаю», не было «ты не виноват», не было «я прощаю». Только сухая, горькая констатация факта. Жалость к прошлому, но не принятие настоящего.
Лицо Альберта дрогнуло. Тень пробежала по его чертам, стирая ожидание и заменяя его чем-то острым, холодным. Разочарование. Глубокое, ядовитое разочарование, какое испытывает родитель, когда любимое дитя не оправдывает надежд. Или творец, чьё создание оказалось бракованным.
Он медленно выпрямился. Его движения стали резкими, дёргаными. Вся та мягкость, с которой он рассказывал о брате, испарилась.
— Тебе жаль? – переспросил он, и его голос был пугающе тихим. — И это всё? Просто... жаль?
Он начал ходить по комнате. Три шага в одну сторону, три в другую. Как тигр в клетке.
— Я вывернул перед тобой душу, Селина! Я показал тебе корень моей боли. Я объяснил тебе, почему я стал тем, кто я есть. А ты смотришь на меня так, будто я... будто я грязь под твоими ногами.
— Я не смотрю на тебя как на грязь, – возразила я, вжимаясь спиной в стену. — Я смотрю на тебя как на человека, который убил других людей. Твоя боль... она ужасна. Но она не даёт тебе права отнимать жизни.
Альберт резко остановился и повернулся ко мне. Его глаза горели фанатичным огнём.
— Права? – он рассмеялся, коротко и лающе. — О каком праве ты говоришь? О законах, написанных людьми, которые никогда не знали настоящего страха? О морали, которая позволяет отцам насиловать сыновей за закрытыми дверями, пока соседи делают вид, что ничего не слышат?
Он подошёл ближе, нависая надо мной. Его тень накрыла меня.
— Твоё представление о мире неверно, Селина. Оно детское. Наивное. Ты видишь мир чёрно-белым. Здесь – хорошие копы, там – плохие преступники. Здесь – невинные жертвы, там – злые маньяки.
Он наклонился, уперев руки в колени, так что его лицо оказалось на одном уровне с моим.
— Но мир не такой. Мир – это бесконечная серость. Грязь. И в этой грязи, в этом хаосе, кто-то должен быть санитаром. Кто-то должен иметь смелость делать грязную работу. Есть середина, Селина. И я – именно это собой и представляю.
— Ты убиваешь людей! – выкрикнула я ему в лицо, не в силах больше сдерживаться. — Это не середина! Это тьма!
— Я делаю ужасное ради светлого! – рявкнул он в ответ, и эхо его голоса ударилось о бетонные стены. — Кто-то ведь должен! Кто-то должен выносить мусор, чтобы в доме было чисто! Кто-то должен вырезать опухоль, чтобы организм жил! Я – хирург, Селина! Я скальпель, а не убийца!
Он выпрямился и снова начал мерить шагами подвал, размахивая руками.
— Ты видела листовки. Ты видела их лица на столбах. Улыбающиеся, счастливые лица. «Пропал без вести», «Помогите найти». И что ты подумала? «Ах, бедные люди»? «Ах, какой кошмар», не так ли?
Он резко остановился и ткнул пальцем в мою сторону.
— А ты знаешь хоть что-то о них? О тех людях, чьи лица расклеены по всему городу? Ты хоть раз задавала себе вопрос, почему я выбрал именно их?
Я молчала, ошеломлённая его напором. Конечно, я не знала. Для меня, как и для всех, это были случайные жертвы. Невезучие люди, оказавшиеся не в то время не в том месте.
— Ты думаешь, я просто хожу по улицам и хватаю первого встречного, как в дешёвом ужастике? – продолжал он с презрением. — Думаешь, я наслаждаюсь убийством ради убийства? Нет. Я не животное. Я не садист, которому доставляет удовольствие вид крови. У меня есть цель. У меня есть кодекс. Все эти люди... они сами сделали себя моими жертвами. Они нарисовали мишень у себя на лбу. Я лишь нажал на курок.
— О чём ты говоришь? – прошептала я. — Какую мишень? Они просто жили...
— Жили? – перебил Альберт. — Они гнили! И заражали всё вокруг. Тот мужчина, которого нашли в лесу полгода назад. Ты знала, что он избивал свою жену и дочь каждый вечер после работы? Полиция знала, но ничего не делала, потому что «нет заявления». А я сделал. Та женщина, которая пропала у торгового центра... Она продавала наркотики подросткам за школой и это довело некоторых из них до передоза и летального исхода. Я остановил её.
Он повернулся ко мне, и его взгляд был полон мрачного торжества.
— Я вижу тьму в людях, Селина. Я чувствую её запах. Я научился распознавать таких же чудовищ, как мой отец, под любыми масками. И я уничтожаю их, пока они не уничтожили кого-то вроде тебя. Или Макса.
Я слушала его, и моя голова шла кругом. Он верил в это. Он искренне верил, что он – герой, тёмный рыцарь, очищающий город. Но даже если в его словах была доля правды...
— А как же подростки? – спросила я, и мой голос дрогнул. — Рональд Марси, например, и другие...
Альберт замер.
— Причём здесь они? – я почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. — Им не больше восемнадцати! Они же подростки! Дети! Или «Золотое трио»? Да, они были дрянными людьми. Да, они издевались надо мной. Да, Билли ударил меня. Но они... они же просто глупые, жестокие дети! Они могли вырасти! Могли измениться! Ты убил их за то, что они были школьными задирами? Это твой «кодекс»?
Я вскочила с матраса, забыв о страхе.
— Ты говоришь о педофилах и наркоторговцах, но убиваешь подростков! Как ты это оправдаешь?! Ради «светлого»? Какого светлого?!
Альберт смотрел на меня, и его лицо исказилось в гримасе раздражения. Он покачал головой и громко цокнул языком, словно я сказала несусветную глупость.
— Дети... – протянул он с сарказмом. — Ты так цепляешься за это слово. «Дети». Как будто возраст – это гарантия невинности.
Альберт подошёл ко мне вплотную. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала запах его пота и одеколона.
— Ты наивна, Селина, – сказал он, глядя мне в глаза. — Непростительно наивна. Ты считаешь, что раз многим из них нет двадцати, они святые? Ты думаешь, что злость, жестокость и гниль приходят только с возрастом?
Он усмехнулся, и эта улыбка была страшнее его маски.
— Билли Бойд не был просто задирой. Он был начинающим садистом. Ты видела, как он ударил тебя. Легко. Без колебаний. Думаешь, это был первый раз? Думаешь, он остановился бы? Такие, как он, не меняются. Они просто учатся лучше скрывать свои наклонности. Он бы вырос в мужчину, который ломает кости своим детям.
— Ты не можешь этого знать! – выкрикнула я. — Ты не Бог!
— Я видел его глаза! – рявкнул Альберт. — И я видел глаза Кристи. В ней не было ни капли сочувствия. Пустота. Она также разрушала жизни ради забавы. А Энди? Трусливый шакал, который смеётся, когда другие страдают. Они не были «детьми». Они были личинками чудовищ. Я раздавил их до того, как они вылупились и сожрали кого-то по-настоящему.
— Я не верю тебе, – прошептала я, отступая. — Ты просто ищешь оправдание.
Альберт отшатнулся, словно от удара. Мои слова попали в точку, или, наоборот, оскорбили его до глубины души. Он раздражённо провёл рукой по волосам, зачёсывая их назад. Этот жест, который раньше казался мне таким привлекательным, теперь выглядел угрожающим. Он издал тяжёлый, вибрирующий вздох, запрокинув голову к низкому потолку, словно прося у невидимых сил терпения.
— Ты не веришь, – повторил он глухо, глядя в бетонный потолок. — Ты всё ещё смотришь на меня через призму общественной морали. Ты не видишь сути.
Он медленно опустил голову и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было попытки убедить. Там была мрачная, свинцовая решимость.
— Слова пусты, – сказал он. — Я вижу, что словами до тебя не достучаться. Твои шоры слишком плотные. Ты защищаешь их память, потому что не знаешь, кем они были на самом деле. Ты идеализируешь жертв просто потому, что они мертвы.
Он развернулся и пошёл к двери подвала.
— Если ты не веришь моим словам, Селина, – его голос стал низким, пробирающим до костей, — то ты должна поверить своим глазам.
Я напряглась.
— Что это значит? – спросила я, чувствуя, как холод снова сжимает сердце ледяной рукой. — Что ты собираешься делать?
Альберт остановился у двери, положив руку на ручку.
— Я покажу тебе одно место, – ответил он.
— Я не хочу ничего видеть! – крикнула я в панике.
— У тебя нет выбора, – отрезал он. — Ты должна увидеть правду. Ты должна увидеть, от чего я очищаю этот мир. И тогда, возможно, ты поймёшь, что я — не болезнь. Я – лекарство.