𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 17
Вторник. Обычно это самый серый, самый бессмысленный день недели. Он лишен свежести понедельника и предвкушения пятницы. Это день, когда рутина затягивает тебя по самую шею. Но только не для меня. В этот раз вторник сиял в моём календаре красным цветом, ярче любого праздника. Я проснулась задолго до будильника, сердце колотилось в ритме какой-то безумной чечётки. Сегодня у меня будет свидание. Настоящее, человеческое свидание. Кино, попкорн и разговоры. Это казалось таким нормальным, что даже пугало. Мать, к счастью, всё ещё придерживалась тактики «холодной войны», что давало мне полную свободу действий. Я чувствовала себя хозяйкой в этом доме, пусть и временно.
Я начала готовиться за три часа до назначенного времени. Это было глупо, я знала, но мне хотелось быть идеальной. Для него. Я хотела, чтобы Альберт, увидев меня, посмотрел тем взглядом, от которого у меня подгибались колени. Приняла душ, долго втирая в кожу лосьон с ароматом ванили. Потом села перед зеркалом, вывалив на стол всё содержимое своей скудной косметички. Макияж должен быть особенным. Не кричащим, как для ночного клуба, но и не бледным, как для смены в закусочной. Я хотела подчеркнуть глаза – Альберт всегда смотрел в них так внимательно. Я нанесла лёгкий тон, скрывая следы усталости и бессонных ночей, полных раздумий о нашем будущем. Немного румян, чтобы освежить лицо. Глаза подвела коричневым карандашом, растушевав его в мягкую дымку, и щедро накрасила ресницы. На губы – блеск персикового оттенка. Закончив, посмотрела на себя: свежая, молодая, живая. Совсем не та замученная девушка, которая ещё пару недель назад считала центы до зарплаты.
Теперь одежда. Это был самый сложный выбор. Я перерыла свой скромный гардероб, отбрасывая вещи одну за другой. Слишком скучно. Слишком откровенно. Слишком старое. Наконец, мой выбор пал на оранжевый свитер крупной вязки. Я купила его на распродаже год назад, но почти не носила, считая слишком ярким для моей серой жизни. Но сегодня мне хотелось цвета. Я натянула его, и мягкая шерсть приятно коснулась кожи. Цвет был тёплым, насыщенным, как тыква или осенняя листва. Он подсвечивал моё лицо, делая его сияющим. К свитеру я подобрала простые синие джинсы, которые сидели идеально, подчеркивая бёдра, но не стесняя движений. Сверху накинула свою любимую куртку цвета хаки с огромным меховым капюшоном. Мех был искусственным, пушистым и мягким, создавая вокруг лица уютную рамку. Я посмотрела на себя в зеркало в полный рост. Девушка в отражении мне нравилась. Она выглядела уверенной. Она выглядела любимой.
Ровно в полдень, минута в минуту, к моему дому подъехала знакомая чёрная машина. Я вышла на крыльцо, стараясь не бежать, хотя ноги сами несли меня вперед. Альберт вышел из фургона, и я замерла на нижней ступеньке, чувствуя, как перехватило дыхание.
Я привыкла видеть его либо в сценическом образе – загадочного мага в чёрном, либо в домашнем хаосе – полураздетого, сонного, пугающе интимного. Но сегодня передо мной стоял... просто мужчина. Альберт Шоу, гражданин, житель этого города. На нем не было ни грамма грима. Его лицо казалось непривычно открытым, даже уязвимым на ярком дневном свету. Резкие скулы, волевой подбородок, тонкие губы – всё это теперь было как на ладони, без прикрытия теней и масок. Он был одет в тёмно-серые брюки и уютный вязаный коричневый кардиган на пуговицах, надетый поверх белой рубашки. Этот образ делал Альберта каким-то... домашним. Мягким. Словно он был профессором литературы или уставшим писателем. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб, почти касались плеч, придавая ему вид аристократа из прошлого века.
— Здравствуй, – сказал он, подходя ко мне. Его голос звучал обычно, но для меня он всё равно был музыкой.
— Привет, – я улыбнулась, чувствуя себя немного неловко от того, как пристально он меня разглядывает.
— Оранжевый, – заметил он, касаясь рукава моего свитера. — Тебе идёт. Ты похожа на маленький костёр посреди серых будней.
— А ты похож на... – я запнулась, подбирая сравнение, но затем всё же быстро нашла что сказать: — На человека, который собрался читать лекцию в университете.
Он рассмеялся, и морщинки собрались в уголках его глаз.
— Ну, сегодня у нас культурная программа. Приходится соответствовать.
Он открыл мне дверь машины, и я села внутрь. Пока мы ехали к кинотеатру «Парадокс», я не могла перестать смотреть на него. Его руки на руле были расслаблены, длинные пальцы уверенно держали курс. Альберт ещё и что-то подпевал себе под нос.
— Ты выглядишь иначе, – сказала я.
— Разочарована? – он бросил на меня быстрый взгляд.
— Нет. Наоборот. Мне нравится видеть тебя настоящим.
— Настоящим... – он хмыкнул, словно это слово было ему чуждо. — Это просто ещё одна роль, Селина. Роль «нормального парня на свидании». Но я рад, что костюм мне идёт и тебе нравится.
Мы припарковались у старого кинотеатра. Это было здание постройки 50-х годов, с неоновой вывеской, в которой перегорела пара букв, и кассой за стеклом. Когда мы вышли из машины и направились ко входу, я почувствовала это.
Взгляды.
Люди оборачивались. Не потому что узнавали Альберта-фокусника. А потому что мы были... странной парой. Он – высокий, мрачный, с проседью, начинающей серебрить виски, в своём старомодном кардигане и с этой тяжёлой, властной аурой. Ему было, наверное, под сорок, или около того. Его возраст был такой же загадкой, как и всё остальное. И я. Двадцатилетняя девчонка в джинсах и ярком свитере, с кукольным лицом и меховым капюшоном. Я видела, как женщина с коляской посмотрела на нас, поджав губы. Я видела ухмылку парней у входа. В их глазах читался немой вопрос: «Отец и дочь? Дядя и племянница? Или... папочка и его игрушка?»
Альберт тоже это заметил. Его спина напряглась, он слегка замедлил шаг, словно давая мне возможность отойти, сделать вид, что мы не вместе. Словно он ожидал, что я устыжусь. Но во мне поднялась волна упрямства. Я вспомнила его слова: «Она под моей защитой». Теперь была моя очередь.
Я решительно протянула руку и переплела свои пальцы с его пальцами. Крепко. Демонстративно. Альберт вздрогнул от неожиданности, посмотрел на наши руки, потом на моё лицо. Я встретила его взгляд с вызовом и нежной улыбкой.
— Идём? – спросила я громко. — А то пропустим начало.
Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Он сжал мою ладонь в ответ, и его рука была тёплой и надёжной.
— Идём, – ответил он.
Холл кинотеатра был словно застывший во времени, бережно хранящий отголоски прошедших эпох. Высокие потолки, украшенные лепниной, давно потемнели от времени, и сквозь их позолоту проглядывала сероватая патина. Пол терраццо, некогда блестящий, был истёрт тысячами ног, но сохранил свой причудливый узор из мраморной крошки. Тусклый свет роняли огромные, несколько потускневшие люстры, свисающие на длинных цепях, их хрустальные подвески переливались нежным, почти призрачным блеском.
Правее от входа располагалась массивная стойка кассы, выполненная из тёмного дерева, за которой сидела пожилая женщина в старомодных очках, аккуратно складывающая купюры в тяжёлый ящик. На стенах висели постеры к фильмам прошлых лет, слегка выцветшие, но всё ещё притягательные: Кларк Гейбл в обнимку с Вивьен Ли, Одри Хепберн в элегантном чёрном платье, Хамфри Богарт, выпускающий сигаретный дым. Большинство из них были выполнены в стиле pin-up, с ярко-красными губами и пышными прическами, которые, казалось, вот-вот сойдут с полотен.
Вдалеке виднелся бар с напитками и снеками, где под стеклом блестели разноцветные конфеты и пирамиды шоколадных батончиков. Аромат свежего попкорна, смешанный с запахом старой пыли и лёгким запахом чистящих средств, витал в воздухе, напоминая о тысячах пережитых здесь историй. Несколько обитых красным бархатом диванчиков стояли вдоль стен. Здесь и там стояли большие растения в кадках, их листья были слегка запылены, но всё ещё зеленели, добавляя немного жизни этому музейному пространству. Всё это создавало атмосферу уютной ностальгии.
— Что будем смотреть? – спросила я, разглядывая афиши. Сегодня крутили ретроспективу золотого века Голливуда.
— «Это случилось однажды ночью», – предложил Альберт, указывая на один из чёрно-белых постеров. — Классическая романтическая комедия. Кларк Гейбл и Клодетт Кольбер. Тебе понравится. Там много смешных перепалок и сбежавшая наследница. Почти про тебя, только ты сбежала не от миллионера, а от... ну, ты поняла.
— От злой королевы, – закончила я, усмехнувшись. — Мне нравится.
Мы купили билеты и самое большое ведро попкорна. Зал был полупустой. Вторник, полдень – время для студентов, прогульщиков и пенсионеров. Выбрали места в самом центре. Не на последнем ряду («местах для поцелуев»), где прятались подростки, но и не слишком близко к экрану. Мы сели рядом, и я сразу же откинула подлокотник между нами, устраняя этот барьер.
Свет погас, и зал погрузился в темноту. На экране замелькали чёрно-белые кадры, зазвучала старая музыка с характерным потрескиванием. Фильм был чудесным. Лёгким, остроумным, искрящимся жизнью. Я смеялась над шутками Гейбла, восхищалась нарядами героини. Но больше, чем фильм, меня волновало присутствие Альберта. Мы сидели близко, наши плечи соприкасались. Он ел попкорн задумчиво, по одному зёрнышку, не сводя глаз с экрана. Иногда он наклонялся ко мне, чтобы прокомментировать сцену.
— Смотри, как поставлен свет, – шептал он, и его дыхание приятно щекотало мне ухо. — Сейчас так уже не снимают. Они играли глазами, а не спецэффектами. Видишь эту химию?
— Вижу, – шептала я в ответ, глядя не на экран, а на его профиль в темноте. — Химия – это важно.
В середине фильма, когда герои ехали в автобусе и пели песни, Альберт вдруг замолчал. Он перестал жевать, просто смотрел на экран, но его взгляд стал расфокусированным, устремлённым куда-то внутрь себя.
— Ты любишь старые фильмы? – спросила я тихо, касаясь его руки.
Он моргнул, возвращаясь в реальность.
— Люблю, – ответил он, не поворачиваясь. — Когда я был моложе... намного моложе... кинотеатр был моим убежищем.
— Убежищем?
— Да. Мой отец... – он запнулся, и я почувствовала, как напряглись мышцы под его свитером. — Он был сложным человеком. Жестоким. Я рассказывал тебе об этом. Он считал, что воспитание – это ремень и крики. Особенно ему не нравилось, когда мы с братом занимались чем-то «бесполезным». Фокусами, например.
Я сжала его руку сильнее, чувствуя, как сердце сжимается от боли за того мальчика, которым он был. Я знала обрывки этой истории, но слышать это здесь, в темноте зала, было по-другому.
— Я сбегал из дома, – продолжил Альберт ровным, бесцветным голосом. — Брал мелочь, которую удавалось стащить из его карманов, и шёл в кино. Я мог сидеть здесь часами. Смотреть один и тот же фильм по три раза подряд. Не потому что мне нравилось кино. А потому что здесь было темно. И тихо. И никто не знал, где я.
Он повернулся ко мне, и в отсветах экрана его глаза казались чёрными колодцами.
— В темноте кинозала я был в безопасности. Здесь я мог верить, что мир бывает другим. Смешным, добрым, чёрно-белым, где добро всегда побеждает, а злодеи получают по заслугам.
— Альберт... – прошептала я.
— Мой вкус с тех пор не изменился, – он грустно усмехнулся. — Я вырос. Отец... ушёл из моей жизни. Я научился защищаться. Но я всё ещё люблю сбегать в темноту. Просто теперь я создаю иллюзии сам, а не смотрю на чужие.
Я смотрела на него и видела не уверенного в себе фокусника, не пугающего незнакомца, а того самого мальчика, который прятался между рядами кресел, спасаясь от боли. Это признание сделало его для меня ещё дороже.
— Я рада, что ты вырос таким, – сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Несмотря ни на что. Ты не сломался. Ты стал... волшебником.
— Или чудовищем, – парировал он с горькой иронией. — Смотря кого спросить. Офицер Дэвис наверняка выбрал бы второе.
— Плевать мне на Дэвиса, – я потянулась к нему и поцеловала его в гладко-выбритую щёку. — Для меня ты тот, кто спас меня.
Альберт помолчал секунду, а потом накрыл мою ладонь своей.
— Смотри, – кивнул он на экран. — Самый важный момент. «Стены Иерихона».
Я перевела взгляд на фильм, где герой вешал одеяло на верёвку, разделяя комнату на две части, чтобы соблюсти приличия.
— Глупости какие, – прошептала я. — Зачем им одеяло? Они же любят друг друга.
— В те времена были строгие правила, – пояснил Альберт. — Кодекс Хейса. Нельзя было показывать супругов в одной постели, не говоря уж о любовниках. Всё было намёками.
— Слава богу, что мы живём не в те времена, – заметила я, и моя рука скользнула по его бедру. — Я бы не выдержала никаких стен Иерихона между нами.
Альберт хмыкнул, и в этом звуке было больше желания, чем во всех романтических сценах фильма вместе взятых.
— Я бы тоже их снёс, Селина. Сразу же.
Мы досмотрели фильм, держась за руки. Ели попкорн из одного ведра, и наши пальцы иногда соприкасались в солёной кукурузе, вызывая электрические разряды. Смеялись над шутками, которые были написаны почти сто лет назад, и в эти моменты я чувствовала абсолютное, кристальное счастье.
Когда в зале зажёгся свет, мы немного щурились, возвращаясь в реальность. Зал опустел, остались только мы и пара старичков в первом ряду.
— Ну как? – спросил Альберт, помогая мне надеть куртку.
— Это было лучшее свидание в моей жизни, – честно ответила я.
— Даже несмотря на отсутствие экшена и спецэффектов?
— Именно благодаря этому.
Мы вышли на улицу. День уже клонился к вечеру, небо окрасилось в розоватые тона. Ветер стал холоднее, и я накинула меховой капюшон на голову.
— Ты похожа на эскимоску, – улыбнулся Альберт, разглядывая меня. — Или на полярную исследовательницу.
— А ты похож на человека, который сейчас отвезёт меня поужинать, – нагло заявила я.
— Хм. У меня были планы вернуть тебя домой, чтобы ты выспалась.
— Я не хочу домой, – быстро сказала я, и улыбка сползла с моего лица. — Пока нет.
Альберт стал серьёзным. Он кивнул.
— Хорошо. Тогда ужин. Я знаю одно место. Не ресторан, но там делают лучшие бургеры. И там редко бывают любопытные офицеры, которые смеют нас донимать.
Он взял меня под руку, и мы пошли к машине. Я снова поймала на себе чей-то взгляд, но мне было совершенно всё равно, как и в прошлые разы. Пусть смотрят. Пусть думают, что он мой отец, мой дядя или мой похититель. Они видели лишь внешнюю оболочку. Они видели странную пару. А я видела мужчину, который пережил ад и научился создавать магию. Мужчину, который держал мою руку так, словно это была единственная реальная вещь в его мире иллюзий. И пока мы шли к его чёрному фургону, я знала одно: какие бы стены Иерихона ни воздвигала жизнь между нами – прошлое, возраст, общественное мнение, полиция – мы их снесём. Вместе.
Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая город в оттенки расплавленной меди и фиолетовых сумерек. Мы выехали с парковки кинотеатра, и внутри меня всё ещё было чувство счастья, которое подарил мне этот фильм и близость Альберта.
— Куда мы едем? – спросила я, с любопытством глядя в окно.
— В место, где холестерин не считается грехом, а считается религией, – ответил Альберт, уверенно вращая руль. — «У Большого Эда». Это старая забегаловка на окраине центра. Никакого пафоса, никаких крахмальных салфеток. Только мясо, хлеб и честность.
Мы подъехали к небольшому павильону, обшитому блестящим алюминием в стиле 50-х. Вокруг стояли столики под полосатыми жёлтыми зонтиками. Запах жареного лука, говядины на гриле и картошки фри ударил в нос, как только мы открыли двери машины. И, клянусь, это был лучший запах в мире. Мой желудок предательски заурчал, напоминая, что попкорн – это не еда.
Альберт усмехнулся, услышав этот звук.
— Понял. Берём двойные.
Он галантно расплатился, и через пять минут мы уже держали в руках увесистые бумажные пакеты, пропитанные жиром, и большие стаканы с газировкой.
— Сядем здесь? – спросил он, кивая на столики у дороги.
Я огляделась. Мимо проносились машины, пара подростков курила неподалёку, какая-то женщина громко отчитывала собаку. Мне не хотелось делить этот момент с городом. Мне хотелось спрятать нас от посторонних глаз, сохранить эту интимность.
— Может, пройдёмся? – предложила я. — Вон там, за углом, есть небольшая аллея. Там будет тише и не так людно.
— Веди, мой следопыт, – кивнул Альберт.
Мы свернули за угол. Аллея действительно была тихой, усаженной старыми вязами, которые уже почти сбросили листву, но их ветви создавали коридор. Вдоль дорожки стояли скамейки. Мы выбрали ту, что была в тени, подальше от света фонарей, которые только начинали разгораться.
Мы сели, и я тут же развернула свой бургер. Он был огромным, сочным, с расплавленным сыром, стекающим по краям.
— Ну, пробуй, – скомандовал Альберт, отпивая колу из трубочки. — И скажи мне, что я не прав.
Я откусила большой кусок, зажмурившись от удовольствия. Вкус был потрясающим – дымный, насыщенный, настоящий. Он оказался прав на счёт того места. Лучших бургеров я ещё не пробовала. Да простит меня мистер Ривера.
— О боже... – промычала я с набитым ртом, чувствуя, как соус капает на подбородок. — Это... это преступно вкусно. Альберт, ты чёртов гурман.
Он рассмеялся, доставая салфетку и аккуратно вытирая уголок моих губ. Это прикосновение было таким естественным, таким заботливым, что у меня внутри всё сжалось от нежности.
— Я просто знаю толк в простых радостях, Селина. Жизнь слишком коротка, чтобы давиться салатом, когда есть такое.
Мы ели, болтая о всякой ерунде. О том, почему в старых фильмах все всегда курили, о том, какая начинка для пиццы самая странная, о том, что я никогда не была на море.
— Мы исправим это, – сказал он вдруг серьёзно. — Море. Ты должна его увидеть.
Я посмотрела на него, жующего свой бургер в этом кардигане, и подумала: «Я люблю его». Эта мысль была такой простой и ясной, что я даже не испугалась. Но идиллия не может длиться вечно. Особенно в моей жизни.
В тишину аллеи ворвались голоса. Громкие, развязные, пьяные. Смех, похожий на лай гиен. Я напряглась, перестав жевать. Этот смех я узнала бы из тысячи. Он преследовал меня в кошмарах, он звучал когда-то в школьных коридорах, он звенел у меня в ушах на той проклятой вечеринке.
Я подняла глаза и увидела их.
Они шли по аллее, шатаясь и толкая друг друга. Троица, которую я надеялась никогда больше не встречать.
Кристи. В короткой кожаной куртке и слишком ярком макияже, она висла на руке у Энди. Энди, со своей вечной ухмылкой и бегающими глазами. И, конечно, Билли Бойд. «Бык». Огромный, тупой как пробка, с бычьей шеей и кулаками размером с пивную кружку. Они явно уже начали отмечать что-то своё, судя по запаху пива, который долетел до нас раньше, чем они сами.
— Нет, – прошептала я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Только не сейчас.
Я попыталась съёжиться, спрятаться за широкой спиной Альберта, стать невидимой. Может, они пройдут мимо? Может, они слишком пьяны, чтобы заметить двух людей в тени на скамейке? Но удача сегодня была не на моей стороне.
Кристи, громко хохоча над какой-то шуткой Билли, вдруг повернула голову. Её взгляд, мутный от алкоголя, скользнул по скамейке, задержался на мне, и её глаза с пышными ресницами расширились.
— О-о-о! – протянула она, и этот звук был похож на скрежет металла по стеклу. — Вы только поглядите, кто это у нас тут прячется в кустах!
Она резко остановилась, дёрнув Энди за рукав. Билли, чуть не врезавшись в них, затормозил и уставился на нас, щурясь.
— Эй, парни! Стоп машина! – Кристи свистнула, привлекая их внимание. — Это же наша Селина! Потеряшка нашлась!
— Альберт, нам нужно уйти, – быстро сказала я, хватая его за руку. — Пожалуйста. Давай просто уйдём.
Моё сердце колотилось где-то в горле. Стыд, страх, злость – всё смешалось в один горький коктейль. Я не хотела, чтобы Альберт видел меня такой – униженной, испуганной. И я не хотела, чтобы эти ублюдки видели его. Но Альберт не сдвинулся с места. Он сидел совершенно расслабленно, держа в одной руке недоеденный бургер, а другой накрыв мою дрожащую ладонь. Он медленно поднял голову и посмотрел на приближающуюся троицу. В его взгляде не было страха. Не было раздражения. Было лишь ледяное, абсолютное спокойствие, от которого веяло чем-то нечеловеческим.
— Сиди, Селина, – сказал он. — Мы не будем бегать от пьяных детей.
— О, да вы не одни, мисс «я такая несчастная»! – Кристи подошла ближе, уперев руки в бока. Она качалась на каблуках, едва стоя ровно. — И кто же этот счастливчик, который подобрал то, что даже мусорщики не берут?
Энди и Билли загоготали, подходя вплотную к скамейке. Билли, возвышаясь над нами горой мяса, сплюнул на асфальт в паре сантиметров от ботинка Альберта.
— Чё, это теперь твой папик? – пробасил Билли, разглядывая Альберта с презрительной ухмылкой. — Слышь, дед, а у тебя песок не сыплется?
Альберт медленно, аккуратно положил бургер в пакет. Вытер руки салфеткой. Каждое его движение было выверенным, спокойным.
— А у тебя, юноша, изо рта не пахнет? – спросил он вежливым тоном, словно интересовался погодой. — Хотя нет, пахнет. Дешёвым пойлом и отсутствием воспитания.
Билли побагровел. Энди прыснул, но тут же заткнулся под взглядом друга.
— Ты чё сказал? – Билли сделал шаг вперёд, нависая своей грозной тушей над сидящим Альбертом. — Ты бессмертный, мужик?
— Нет, – Альберт посмотрел на него снизу вверх, и я увидела, как в его голубых глазах зажигается тот самый огонь. Тьма. — Но я терпеливый. Пока что.
Кристи переключила внимание на меня. Она не могла упустить шанс ударить побольнее.
— Селина, Селина, – пропела она ядовито. — Ну я знала, что ты отчаянная, но чтобы настолько? На Хэллоуин ты сбежала, чтобы якшаться с этим? Серьёзно? Он же тебе в отцы годится!
Она наклонилась ко мне, обдав перегаром.
— Тебе настолько никто не даёт, что пришлось искать в доме престарелых? Или он платит? Сколько нынче стоит ночь с серой мышью? Пять баксов? Или за еду работаешь? – она кивнула на пакеты с бургерами.
Внутри меня что-то щёлкнуло. Лопнула та тугая пружина, которую я сжимала годами. Страх исчез. Стыд испарился. Осталась только белая, ослепляющая ярость. Они испортили мне жизнь в школе. Они испортили мне Хэллоуин. И теперь они пришли сюда, в мой идеальный день, к моему идеальному мужчине, и смеют поливать нас грязью?
— Заткнись, Кристи, – сказала я. Мой голос прозвучал негромко, но твёрдо.
Они замолчали на секунду от удивления.
— Чего? – переспросила она, моргая.
— Я сказала, закрой свой рот! – я вскочила со скамейки, сжав кулаки. — Ты жалкая, пустая дрянь, которая только и может, что самоутверждаться за счёт других! Валите отсюда! Все трое!
Билли, оправившись от шока, загоготал громче прежнего.
— Ого! Мышка показала зубки! – он шагнул ко мне, преграждая путь. — А ну-ка, повтори, чё ты там вякнула, шлюха? Что ты нам сделаешь? Заплачешь? Или позовешь своего дедулю на помощь?
Он протянул свою огромную лапу, пытаясь схватить меня за подбородок.
— А личико-то ничего, если накрасить, – сально ухмыльнулся он. — Может, бросишь старика и пойдёшь с нами? Всё то ты ломаешься зачем-то. Я покажу тебе, что такое настоящий мужик.
Это стало последней каплей.
Я не думала. Я просто действовала.
Я резко шагнула вперёд и со всей силы, на которую была способна, ударила коленом ему прямо в пах. Звук был глухим и болезненным. Билли охнул, его глаза полезли на лоб, и он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Но я не остановилась. На скамейке стоял мой стакан с колой, полный льда и сладкой жижи. Я схватила его, сорвала крышку и выплеснула всё содержимое прямо ему в лицо.
— Отвали от меня! – заорала я, глядя, как коричневая жидкость стекает по его красной роже, капая с носа и подбородка.— По-хорошему!
Вокруг повисла звенящая тишина. Кристи и Энди застыли с открытыми ртами. Билли стоял согнувшись, протирая глаза от колы, и издавал звуки, похожие на рычание раненого зверя.
— Ты... – прохрипел он, выпрямляясь. Его лицо перекосило от боли и унижения. — Ты, сука!
Всё произошло за долю секунды. Я не успела ни отскочить, ни закрыться. Его рука метнулась вперёд. Тяжёлая, мокрая ладонь с размаху врезалась мне в щёку. Звук пощёчины был резким, как выстрел. Боль вспыхнула мгновенно, ослепляющая, обжигающая. Голова дёрнулась, мир накренился. От силы удара я не удержалась на ногах и рухнула на траву, больно ударившись бедром и локтём. В ушах зазвенело. Я схватилась за горящую щёку, чувствуя вкус крови во рту – прикусила губу. Слёзы брызнули из глаз не от обиды, а от чисто физической реакции на боль.
— Так тебе и надо! – взвизгнула Кристи.
Билли стоял надо мной, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Он замахнулся для удара ногой.
— Я тебя сейчас урою, тварь... – начал он.
Но договорить он не успел. Тень отделилась от скамейки. Я даже не увидела, как Альберт встал. Он просто материализовался между мной и Билли. Бойд, который был выше Альберта на полголовы и тяжелее килограммов на тридцать, даже не успел среагировать. Альберт протянул руку. Одно движение. Быстрое, как бросок кобры. Он схватил Билли за шиворот кожаной куртки и за горло одновременно.
— Э! – вякнул Энди, но тут же заткнулся.
Альберт не просто толкнул его. Он оторвал его от земли. Буквально. Носки ботинок Билли чиркнули по асфальту. С нечеловеческой, пугающей силой, которой не должно было быть в этом худощавом теле «профессора», Альберт развернул тушу «Быка» и с размаху впечатал его в ствол старого вяза. Удар был такой силы, что с дерева посыпались последние сухие листья, а Билли издал сдавленный хрип, когда воздух вышибло из его лёгких.
Альберт не отпустил его. Он прижал его к шершавой коре, сдавливая горло одной рукой. Его пальцы побелели от напряжения, впиваясь в шею парня. Билли захрипел, его лицо начало багроветь. Он хватался руками за предплечье Альберта, пытаясь оторвать его от себя, бил ногами, но Альберт стоял как скала. Он даже не покачнулся.
— Ты ударил её, – произнёс Альберт пугающе низким тоном.
Его голос. Это был не голос Альберта, с которым я смотрела кино. Это был низкий, вибрирующий рокот, идущий из самой бездны. В нём не было ярости истерики, в нём была ярость палача.
— Ты. Ударил. Мою. Женщину.
Он сжал пальцы сильнее. Глаза Билли начали закатываться, язык вывалился. Он больше не напоминал грозного парня, грозу школы. Он был куском мяса в когтях хищника. Кристи взвизгнула, прижав руки ко рту. Энди попятился, бледный как полотно. Никто из них не посмел подойти. Они видели то же, что и я – чистую, концентрированную смерть в глазах «старика».
Альберт душил его. Методично. Холоднокровно. Он собирался его убить. Я видела это. Он не просто пугал – он уничтожал.
— Альберт... – прохрипела я с земли, пытаясь встать, но ноги не слушались.
Услышав мой голос, Альберт на мгновение замер. Его взгляд метнулся ко мне, увидел мою красную щёку, мои слёзы. Что-то дрогнуло в его маске безумия. Он медленно, с видимым усилием, разжал пальцы на горле Билли, но не отпустил его окончательно. Билли сполз вниз по стволу, хватая ртом воздух, кашляя и давясь. Альберт наклонился к нему. Он жёстко схватил парня за волосы, запрокидывая его голову назад, заставляя смотреть себе в глаза.
Их лица оказались в сантиметре друг от друга.
— Слушай меня внимательно, кусок дерьма, – прошептал Альберт.
Это был шёпот, но в тишине аллеи он прозвучал громче крика. Я не слышала всех слов, уловила лишь обрывки фраз, от которых у меня самой кровь застыла в жилах:
— ... вырежу тебе глаза... скормлю твои внутренности... никто не найдет твоё тело... молись, чтобы я забыл твоё лицо...
Билли побледнел так, что стал похож на мертвеца. Его трясло крупной дрожью. В его глазах был животный, первобытный ужас. Я никогда не видела Бойда таким. Он рассмотрел что-то в глазах Альберта – что-то, что сломало его «крутизну» раз и навсегда.
Затем Альберт резко отпустил его, брезгливо вытирая руку о ткань брюк, словно коснулся чумной крысы.
— Убирайся! – рявкнул он.
Билли не нужно было повторять дважды. Он вскочил на подкашивающихся ногах, споткнулся, упал, снова вскочил.
—Он псих! – взвизгнул он срывающимся фальцетом, которым я не думала, что может вообще говорить. — Он ненормальный! Валим отсюда!
Он бросился бежать, забыв про боль в паху, забыв про своих друзей. Энди и Кристи, бросив на нас испуганные взгляды, рванули за ним, как крысы с тонущего корабля. Через десять секунд аллея опустела. Остался только запах перегара, пролитой колы и страха.
Альберт стоял у дерева, спиной ко мне. Его плечи тяжело вздымались и опускались. Он дышал хрипло, со свистом. Его руки были сжаты в кулаки, костяшки побелели. Он был похож на демона, которого только что выпустили из клетки, и который теперь пытался загнать себя обратно.
Я сидела на траве, всё ещё держась за пульсирующую щёку. Мой оранжевый свитер был испачкан землёй, но беспокоило меня не это.
— Альберт? – позвала я тихо, боясь нарушить это страшное молчание.
Он медленно повернулся.
Его лицо было бледным, глаза – чёрными провалами. Он смотрел на меня, и в первые секунды я не узнавала его. В нём всё ещё бурлила та энергия, которая чуть не убила человека. Но потом его взгляд сфокусировался на моём лице. На красном отпечатке пальцев на моей щеке.
Тьма отступила, сменившись болью и ужасом.
— Селина... – выдохнул он, и его голос сорвался.
Он бросился ко мне, упал на колени прямо в грязь, не заботясь о своих брюках. Его руки, которые только что душили человека, теперь дрожали, когда он потянулся ко мне.
— Дьявол... – он коснулся моей щеки кончиками пальцев, невесомо, как пёрышком. — Прости меня. Я не успел. Я позволил ему...
— Ты не виноват, – прошептала я, глядя на него широко распахнутыми глазами.
Я видела, на что он способен. Я видела его силу. Его жестокость. И я должна была испугаться. Любая нормальная девушка испугалась бы мужчины, который чуть не задушил человека голыми руками и прошептал ему угрозы, от которых тот поседел. Но я смотрела на него и чувствовала... благодарность. И трепет. Он защитил меня. Он превратился в монстра ради меня.
— Больно? – спросил он надломленным голосом, в его глазах стояли слёзы.
— Немного, – соврала я, хотя щека горела огнём. — Ты... ты напугал их.
— Я хотел их убить, – признался он просто, и от этой простоты стало ещё страшнее. — Когда я увидел, как он тебя ударил... у меня перед глазами всё покраснело. Селина, я... во мне есть вещи, которые я не могу контролировать...
— Я знаю, – я взяла его дрожащую руку и прижала к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Я видела.
— И ты всё ещё здесь? – он посмотрел на меня с недоверием. — Ты не бежишь?
— Я никуда не побегу, – твёрдо сказала я. — Ты мой фокусник. Даже если твои фокусы иногда страшные.
Альберт со вздохом закрыл глаза и прижался своим лбом к моему лбу. Мы сидели на траве в тёмной аллее, вокруг валялись остатки нашего идеального ужина, а в воздухе висело эхо насилия.
— Поехали домой, – прошептал он. — Ко мне. Я приложу лёд.
— Поехали, – согласилась я сразу без раздумий.