𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 13
Я не пошла за Кристи.
Её слова, брошенные в холодном, прокуренном воздухе заднего двора, всё ещё звенели у меня в ушах, как пощёчина, но я не побежала обратно в спортзал искать утешения в пунше или в фальшивых объятиях бывших одноклассников. Мне не нужно было общество. Мне нужно было забвение. Я развернулась и пошла прочь от школы, от музыки, от смеха, который теперь казался мне скрежетом стекла по металлу. Ноги сами несли меня к центру города, но не на праздничную площадь, а к круглосуточному магазину на заправке. Там, под мигающей неоновой вывеской, я купила бутылку красного вина. Самую дешёвую, с какой-то дурацкой праздничной этикеткой, на которой плясали скелеты. Продавец, сонный парень с пирсингом в брови, даже не спросил документы – мой костюм ведьмы и размазанный по лицу макияж, видимо, служили лучшим доказательством того, что мне уже есть восемнадцать и жизнь меня потрепала достаточно.
Сжимая холодное стекло горлышка в руке, я двинулась куда глаза глядят. Внутри меня разрасталась дыра. Огромная, чёрная воронка, которая засасывала в себя всё: обиду на мать, унижение от слов Кристи и, самое главное, тупую, ноющую боль от потери Эшли.
«Она была рада, что ты уехала».
Эти слова пульсировали в висках. Моя лучшая подруга. Моя сестра по духу. Она просто ждала, когда я исчезну. Я была для неё обузой. Токсичным отходом.
Я шла по тёмным переулкам, подальше от фонарей и патрулей. Мне нужно было место, где я могла бы побыть одна. Где я могла бы выпустить эту боль и утопить её в вине. Вскоре я оказалась в старом районе, который местные называли «Трущобами призраков». Здесь стояли заброшенные склады и несколько выселенных зданий, ожидающих сноса. Одно из них – двухэтажное кирпичное строение, бывшее общежитие фабрики, – возвышалось над пустырём тёмным монолитом. Я знала это место. В детстве мы с Эшли (снова она, чёрт бы её побрал) лазили сюда, чтобы пугать друг друга историями о привидениях.
Ржавая пожарная лестница всё ещё была на месте, змеёй уходя вверх, к плоской крыше.
— Ну что ж, Ведьма, – пробормотала я себе под нос. — Пора на шабаш.
Я начала подниматься. Металл холодил ладони, ступени угрожающе скрипели под каблуками моих туфель, но мне было всё равно. Я лезла вверх, гонимая желанием оказаться выше этого города, выше его лжи и его праздника. Когда я оказалась на крыше, ветер ударил мне в лицо, срывая остатки укладки. Вид отсюда был... красивым. Жестоко красивым.
Весь Лейквуд лежал как на ладони. Центральная площадь сияла тысячами огней, похожая на раскалённые угли костра. Я видела крошечные фигурки людей, снующие внизу, слышала отголоски музыки, принесённые ветром. Там, внизу, кипела жизнь. Там люди надевали маски и смеялись. А здесь, наверху, была только темнота, ветер и я.
Я подошла к краю, опёрлась локтями о шершавый, холодный камень парапета и посмотрела вниз. Высота не пугала. Она манила. Я зубами сорвала фольгу с пробки, с трудом вытащила её (благо, она была пластиковой и податливой) и сделала первый, жадный глоток прямо из горла. Вино было кислым, терпким, но оно подействовало мгновенно. Жидкий огонь пролился в горло, обжигая пищевод, и упал в желудок тяжёлым, тёплым комом.
— За дружбу, – саркастично провозгласила я, салютуя бутылкой огням города. — И за то, что она ничего не стоит.
Я пила большими глотками, морщась и тяжело дыша. Алкоголь на голодный желудок ударил в голову почти сразу. Мир слегка покачнулся, контуры зданий стали мягче, размытее. Лёгкость, которой я так жаждала, начала разливаться по венам, вытесняя холод. Жар разгонялся от горла до самых пяток, покалывая кончики пальцев. Мысли стали путаными, но менее острыми. Боль притупилась, превратившись в фоновый шум.
Я не собиралась никуда идти. Не хотела пьяно шататься по улицам, чтобы кто-то – не дай бог, Роза или Гектор, или, что ещё хуже, Альберт – увидел меня в таком виде. Я решила остаться здесь. Просидеть до рассвета, пока хмель не выветрится, а город не уснёт. А потом... потом я доползу до работы. Или до дома. Какая разница. Я сделала ещё глоток, чувствуя, как вино стекает по подбородку, капая на бархат платья.
Вдруг, сквозь шум ветра и гул крови в ушах, я услышала звук. Металлический лязг. Стук. Кто-то поднимался по пожарной лестнице. Это были не осторожные шаги подростка-вандала и не мягкая поступь кошки. Это были тяжёлые, торопливые, уверенные шаги мужчины. Ступени стонали под его весом.
Я замерла, прижимая бутылку к груди. Страх? Нет. У меня не осталось сил на страх. Только тупое, пьяное любопытство. Может, это полицейский? Или охранник? Увидел, что я сюда зашла и сейчас с криком прогонит.
Я лениво, почти безразлично обернулась через плечо, вглядываясь в темноту проёма, где заканчивалась лестница. Сначала появилась рука в чёрной перчатке, ухватившаяся за поручень. Затем плечи. И, наконец, фигура целиком выросла на крыше, заслоняя собой звёзды.
Это был мужчина. Высокий, мощный. И это был не охранник. На нём была чёрная рубашка с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья, и чёрные, плотные штаны, заправленные в армейские ботинки. На широком кожаном поясе висело что-то тяжёлое и блестящее. Топор. Настоящий, мать его, топор с деревянным топорищем. Но самое жуткое было лицо. На нём была маска. Грязно-белая, цвета старой кости. Она закрывала только верхнюю часть лица, до носа, оставляя открытыми рот и подбородок. У неё были рога и прорези для глаз, узкие и хищные. Он выглядел как демон, восставший из ада. Как палач древнего культа.
Я долго и пристально смотрела на незнакомца, щурясь, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд. Мой мозг, затуманенный вином, пытался сложить пазл. Кто это? Тот самый Граббер? Или просто кто-то в очень крутом костюме? Зачем он здесь? Убить меня?
Фигура сделала шаг вперёд. Тяжёлые ботинки глухо ударили о гудрон крыши.
— Селина, – произнёс голос.
Этот голос. Низкий, вибрирующий, бархатный, но сейчас в нём звенело напряжение, как натянутая струна.
— Отойди от края.
Я моргнула. Бутылка в моей руке качнулась.
— Альберт? – спросила я, нахмурившись. Мой язык слегка заплетался.
Я по-новому взглянула на него. В этом костюме, в этой полумаске, он выглядел... иначе. Совсем иначе. Если в цилиндре и плаще он был загадочным и немного театральным, то сейчас от него исходила грубая, животная сила. Он был опасным. Первобытным. Его губы, не скрытые маской, были плотно сжаты, а на скулах играли желваки. Вид открытого рта и подбородка делал его уязвимым и одновременно пугающе реальным. Я видела, как дёргается уголок его рта. И, чёрт возьми, это было привлекательно. До дрожи в коленях привлекательно.
— Отойди от парапета, – повторил он, делая ещё один шаг, медленно, словно боясь меня спугнуть. — Пожалуйста. Ты слишком близко.
Я хмыкнула и, вместо того чтобы отойти, развернулась к нему спиной, снова опираясь локтями о камень.
— Я не прыгну, если ты об этом, – бросила я через плечо. — Я не настолько пьяна. И не настолько глупа. Я просто смотрю на шоу.
Я услышала, как он подошёл ближе. Его дыхание было тяжёлым, он явно бежал.
— Как ты меня нашёл? – спросила я, делая ещё глоток. — У тебя что, встроенный радар на идиоток в беде?
— Я искал тебя, – ответил он, вставая рядом со мной у парапета, но не касаясь меня. — Я объехал полгорода.
— Зачем? – я горько усмехнулась, глядя на вино, плещущееся в бутылке. — Зачем тебе это надо, Альберт? Спасать, искать, возить...
— Потому что я волновался, – просто сказал он.
— Волновался... – я покачала головой. — Все волнуются. «Как ты, Селина?», «Всё ли в порядке?». А на самом деле всем плевать.
Эмоции, которые я пыталась заглушить алкоголем, вдруг вырвались наружу горячей, неконтролируемой волной. Я резко повернулась к нему, едва не выронив бутылку.
— Никому я не нужна! – выкрикнула я ему в лицо (точнее, в его маску). — Понимаешь? Никому! Матери я нужна только как кошелёк. Одноклассникам – как груша для битья. А Эшли... Эшли, моя «лучшая подруга», оказалась просто лицемерной сукой, которая была счастлива избавиться от меня!
Слёзы брызнули из глаз, горячие и злые.
— «Ты изменилась, Селина», «Ты стала тяжёлой», – передразнила я слова Кристи. — Да, я стала тяжёлой! Потому что моя жизнь – это дерьмо! А она просто вычеркнула меня. Три года я ждала звонка. Три года я думала, что у меня есть друг. А у меня была только пустота.
Я сделала шаг к нему, тыча пальцем в его грудь, в жёсткую ткань чёрной рубашки.
— Я одна, Альберт. Совершенно, абсолютно одна в этом чёртовом мире. Я никому не нужна. Я пустое место.
Альберт перехватил мою руку. Его хватка была железной, но не больной. Он смотрел на меня сквозь прорези маски, и его глаза в темноте казались чёрными провалами.
— Это не так, – произнёс он твёрдо, перекрывая вой ветра. — Замолчи. Не смей так говорить.
— Это правда! – крикнула я, пытаясь вырваться. — Это правда, и ты это знаешь!
— Это ложь! – рявкнул он, и в его голосе прорезался рык. — Ты нужна мне!
Эти слова ударили меня сильнее, чем ветер. Я замерла. Повисла тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием.
— Тебе? – переспросила я, глядя на него снизу вверх.
Мои губы скривились в горестной, пьяной усмешке. Я отставила бутылку на парапет, чтобы не разбить её, и посмотрела ему в глаза – в те участки живой кожи вокруг глаз, которые были видны в прорезях.
— Нужна тебе... – повторила я, качая головой. — В качестве кого, Альберт? Подруги?
Я рассмеялась, и этот смех был похож на всхлип.
— Ты видишь во мне маленькую девочку, да? Бедную, несчастную Селину, которую жизнь побила. Ах, у неё умер папа, ах, мама пьёт. Тебе меня жалко. Ты хочешь меня спасти, как котёнка с дерева. Поиграть в благородного рыцаря.
Я шагнула к нему вплотную, нарушая все границы. Теперь я чувствовала запах его кожи, смешанный с запахом ночи и опасности.
— Но мне этого мало, – прошептала я. — Мне не нужна твоя жалость. И мне не нужна твоя дружба. Я сыта дружбой по горло.
Внутри меня всё горело. Вино, обида, желание – всё смешалось в один пылающий коктейль. Я больше не могла держать это в себе. Чувства терзали меня изнутри, разрывали грудную клетку. Я подняла руку и коснулась его лица. Не маски, а открытой части – щеки, линии челюсти, губ. Кожа была горячей и колючей от лёгкой щетины.
— Ты мне нравишься, Альберт, – призналась я, глядя прямо в его глаза. — Не как друг.
Я провела пальцем по его нижней губе. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Я думаю о тебе. Постоянно. Я сплю в твоём свитере и вдыхаю твой запах. Я ревновала тебя к твоей бывшей жене так, что хотела выцарапать ей глаза, хотя даже не знаю её.
Мой голос сорвался на шёпот.
— Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня не как на ребёнка, а как на женщину. Я хочу... я хочу тебя.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые.
Альберт застыл. Он превратился в статую. Я чувствовала, как его мышцы под моей рукой окаменели. Он смотрел на меня с выражением абсолютного, глубочайшего потрясения. Словно я только что не призналась в любви, а ударила его ножом в сердце. В его глазах мелькнуло что-то... Надежда? Страх? Голод? Я видела, как расширились его зрачки. Видела, как он судорожно вздохнул, приоткрыв рот. На секунду мне показалось, что он сейчас схватит меня. Что он прижмёт меня к себе, к этому топору на поясе, и поцелует так, что я забуду своё имя. Но потом... потом его челюсти сжались с такой силой, что я услышала скрип зубов. Тень упала на его лицо.
Он медленно, очень аккуратно убрал мою руку от своего лица, держа её за запястье. Его прикосновение было холодным.
— Ты пьяна, Селина, – произнёс он глухо. Его голос звучал так, словно ему было больно говорить. — Ты не понимаешь, что говоришь. В тебе говорит вино и обида на подругу.
— Нет... – начала я, но он перебил меня.
— Замолчи, – резко сказал он. — Ты пожалеешь об этих словах завтра. Когда протрезвеешь. Когда увидишь меня при свете дня и вспомнишь, кто я и кто ты. Я вдвое старше тебя. Я... я не тот человек, который тебе нужен.
Он отпустил мою руку, словно она жгла его.
— Ты ищешь тепла, потому что замёрзла. Но не нужно лезть в костёр, Селина. Ты сгоришь.
Он отступил на шаг, увеличивая дистанцию, возвращая между нами стену.
— Я отвезу тебя домой, – сказал он тоном, не терпящим возражений. — Или к Риверам. Куда скажешь. Но здесь мы не останемся.
Я стояла, чувствуя, как по щекам текут слёзы, а сердце разбивается на мелкие осколки о его холодную рассудительность. Он отверг меня. Он надел маску «взрослого и разумного». Но я видела его глаза. Знала: он лжёт. Он хотел меня так же сильно, как я его. И это делало его отказ ещё более невыносимым. Я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось. Разумная Селина, которая так боялась пьянства и драм, на секунду исчезла. Предстала Ведьма. Злая, отвергнутая, но абсолютно свободная от страха.
Я сделала шаг назад, подальше от его успокаивающего голоса, от его здравого смысла. Подняла голову, глядя на него через мокрые от слёз ресницы.
— Нет, – твёрдо сказала я. — Я никуда с тобой не поеду.
— Селина, не упрямься, – он сделал шаг ко мне, но остановился.
— Почему я должна ехать с тобой? – я взяла с парапета бутылку, пригубила остаток вина, чувствуя кислую горечь на языке, и бросила уже пустую на гудрон. Звук разбитого стекла был таким же громким, как мой внутренний крик. — Ты только что сказал, что мы никто друг другу. Что я пьяна и не понимаю, что говорю. Отлично. Я поняла.
Я расправила плечи, чувствуя, как чёрный бархат платья плотно облегает тело.
— Ты не мой парень, не мой муж, и даже не мой чёрт знает кто. Так?
Он молчал, но его дыхание стало прерывистым и громким. Я видела, как в лунном свете блеснул топор, висящий у него на поясе, и как напряглись мышцы его шеи.
— А теперь, – продолжила я, и в моём голосе появился яд, — я иду искать кого-то, кто не будет думать, что я «слишком пьяна» для него. Кто не будет читать мне нотации. Кто-то, кто захочет меня по-настоящему.
Я развернулась, чтобы уйти к пожарной лестнице. Это была чистая, наглая провокация. Я хотела увидеть, что под этой маской и под этой показной благородностью.
— Я найду, с кем провести эту ночь, Альберт. А ты езжай домой. Тебе наверняка ещё надо подготовить пару фокусов.
Я не успела сделать и трёх шагов, как услышала низкий, гортанный рык, который был совершенно животным, нечеловеческим. Зверя, которого он прятал внутри себя. Он оказался у меня за спиной быстрее, чем я успела осознать. Его огромная, сильная рука схватила меня за локоть и резко, почти болезненно, развернула к себе лицом. Он нависал надо мной. Его тело, облачённое в чёрное, казалось ещё больше в темноте. Он наклонил голову, и его маска – эти белые рога, эти узкие прорези для глаз – оказалась всего в паре дюймов от моего лица. В эту секунду он не был Альбертом, фокусником. Он был похож на демона, которого кельты призывали в ночь Самайна.
— Ты никуда не пойдёшь, – прорычал он. Голос был низкий, гортанный, сотрясающий мои кости. — Ты никуда не пойдёшь ни с кем. Ты пойдёшь только со мной.
Его дыхание, горячее и тяжёлое, опалило мою кожу. В нём смешались запахи ветра, кожи и... чего-то первобытного.
— Я тебе не принадлежу! – крикнула я ему в ответ, отчаянно, из последних сил. — Ты мне не указ! Не смей мне приказывать! Я делаю, что хочу!
Его глаза в прорезях вспыхнули. Это была чистая, неукротимая ярость. Ярость, смешанная с отчаянием и ревностью.
— О, неужели? – прорычал он.
В следующее мгновение он резко развернул меня к себе спиной, прижав моё тело к своему. Я почувствовала холодный, твёрдый металл топора на своём бедре, твёрдость его пресса, натянутую сталь его мышц. Он обхватил меня одной рукой за талию, прижимая так плотно, что я почувствовала каждое очертание его тела. Моя голова была откинута назад, упираясь в его грудь. Я была полностью обездвижена, заключена в кольцо его силы. Он наклонился к моему уху, его горячее дыхание обдало мочку. Тот голос, который я слышала секунду назад, изменился. Он стал ещё ниже, ещё глубже. Это был не рык, а шёпот, который, казалось, принадлежал не Альберту, а кому-то, кого он прятал глубоко внутри, и кто не подчинялся правилам.
— Ты напрасно так считаешь, Селина.
Я замерла. В моём теле не было страха. Не было паники. Была только одна огромная, захлёстывающая волна возбуждения. Моё сердце колотилось, как загнанная птица, но это было биение не испуга, а дикого, животного желания, которое наконец-то нашло свой выход.
— Я ждал, – прошептал он, и его губы едва касались моей кожи, заставляя волоски на шее встать дыбом. — Терпеливо ждал, пока ты увидишь меня не только как фокусника и друга.
Он сжал мою талию, и я невольно выгнулась в его руках.
— Ты назвала меня никем. Ты решила, что я тебе безразличен, что я буду терпеть, как ты ищешь кого-то другого. Со мной так нельзя.
Он оттянул воротник моего платья, открывая линию плеча, и мимолётно прижался губами к этому месту. Это было нежно и властно одновременно, что заставило меня судорожно вцепиться руками в его рубашку позади.
— Я не твой друг. И никогда им не был. Я не вижу в тебе ребёнка, Селина. О, нет, напротив...
Его вторая рука, свободная от захвата, начала двигаться. Медленно. Мучительно медленно. Она скользнула по моей руке, прижатой к его груди, обвела изгиб локтя, затем осторожно легла на мою талию, рядом с первой рукой. Он задержал её там на мгновение, наслаждаясь ощущением. А потом рука начала своё путешествие. Он медленно провёл пальцами по линии моего бедра, следуя контурам платья. Бархат, тонкий и мягкий, стал проводником, усиливающим каждое прикосновение. Его пальцы двигались неспешно, будто он изучал незнакомую карту. Он обвёл изгиб ягодицы, заставив меня выдохнуть.
— Ты знаешь, что ты делаешь? – прошептал он мне в ухо. — Ты играешь с огнём. С тем, кто не имеет права тебя хотеть. Кто не может от тебя оторваться.
Его рука поднялась выше, обводя мою тонкую талию. Он прижал меня к себе ещё сильнее, и я почувствовала, как между нашими телами больше нет пространства. Моё тело дрожало. Я чувствовала, как намокла спина. Дыхание стало невозможным. Я могла только стонать, тихо, почти беззвучно, но это был стон согласия, стон подчинения.
— Я могу тебя взять прямо здесь, Селина. На этой крыше, – вкрадчиво прошептал он. — И ты этого хочешь. Ты этого добивалась, маленькая ведьма.
Его рука остановилась на моей груди, слегка надавливая на бархатную ткань платья, чувствуя напряжённую твёрдость сквозь тонкий материал. Он умоляюще приказывал:
— Скажи, что ты этого хочешь. Скажи, что ты не уйдёшь ни с кем и будешь со мной.
Я не могла говорить. Слова застряли в горле. Моя голова моталась в такт его дыханию.
Вдруг он отпустил мою талию. Но не для того, чтобы отстраниться. Он схватил меня пальцами за подбородок, твёрдо, но нежно, и повернул моё лицо к своему. Его глаза, глубокие и пронзительно голубые, были единственным, что я видела в темноте. В них не было больше сомнения. Только огонь. Только голод. Его губы, горячие и чуть потрескавшиеся, впились в мои. Это был не поцелуй спасителя. Это был поцелуй хищника, который наконец дождался свою жертву. Жадный, требовательный, долгий.
Я почувствовала, как его язык пробился сквозь мои губы, требуя ответа. Мой мозг отключился. Остались только инстинкты, только ощущения. Мои губы ответили ему с той же яростью, с той же болью и желанием, что и моё сердце. Я обняла его руку, лежавшую на моей щеке, и прижалась к его телу. Из моей груди вырвался тихий, сдавленный стон, который был тут же поглощен его поцелуем. Вино, горечь, страх – всё исчезло, сменившись одним, всепоглощающим, оглушающим чувством: как это правильно.
Поцелуй оборвался так же резко, как и начался. Альберт оторвал свои губы от моих, но не отстранился. Мы стояли, прижатые друг к другу, и единственным звуком было наше прерывистое, тяжёлое дыхание. Воздух между нами был наэлектризован, густой от вина, возбуждения и невысказанной ярости. Он смотрел на меня сверху вниз. Его глаза, пылающие диким, тёмным огнём, заставляли меня терять равновесие. Я чувствовала, как дрожит каждая клеточка моего тела, и не была уверена, от холода ли это, от алкоголя или от того необузданного, животного голода, который я увидела в его лице.
— Ты уже моя, Селина, – произнёс он. Голос его был низкий, абсолютно уверенный, лишённый всякой мягкости и сомнения. — Ты моя. С того дня, как я тебя увидел. Ты стала частью моей жизни. И частью моей тьмы.
Он сжал мои щёки ладонями, держа моё лицо в плену.
— Мне не страшны твои угрозы. Я знаю, что ты лжёшь. Ты не пойдёшь ни к кому. Ты не сможешь. Но если ты попытаешься пойти искать кого-то другого, чтобы меня позлить... Поверь мне, Селина, тебе лучше не знать, на что я способен.
Это была не пустая угроза. Это было обещание, ледяной металл которого я почувствовала, словно он приставил к моему горлу лезвие своего топора. Я не сомневалась в его словах ни на секунду. Внутри меня всё сжалось от понимания: я только что разбудила Зверя. И этот Зверь не собирался отпускать свою добычу. Самым странным было то, что я не чувствовала страха. Ни малейшего. Вместо него по венам разлилось горячее, сладкое чувство торжества. Я этого добивалась. Я хотела, чтобы он перестал играть в благородного рыцаря, чтобы он показал, насколько он неидеален, насколько он опасен и насколько он меня желает. Я это получила. Я была в его власти, как и он в моей, и мне это нравилось.
Я подняла руку, касаясь его груди, в том месте, где быстро билось сердце, и попыталась отдышаться.
— Я не жалею, – прошептала я, и слова вышли сиплым, хриплым звуком. — Я этого хотела. Просто боялась признаться.
Я попыталась сосредоточить взгляд на его лице, которое в костюме с топором казалось как совершенно чужим, так и притягательным. Он стоял, нависнув надо мной, его плечи закрывали небо.
— Почему ты надел это? – спросила я, кивая на маску с рогами и на топор. — Не думала, что ты празднуешь Хэллоуин. И... это не похоже на тебя прежнего.
Альберт медленно выпрямился, но не отпустил меня. Его руки всё ещё лежали на моей талии, обжигая сквозь бархат. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, словно решал, насколько глубоко он может позволить себе быть честным.
— Я пришёл сюда не праздновать, – ответил он. Его голос немного смягчился, но оставался низким. — Я пришёл сюда искать тебя. А костюм... – он провёл пальцем по краю рогатой маски. — Каждый из нас носит маску, Селина. Моя маска... она просто честнее. Она показывает того, кто нарушает правила. Того, кто прячется в тени. Того, кто... опасен.
Он наклонил голову, и я почувствовала, как на меня снова накатывает волна его силы.
— Я мог бы прийти в своём сценическом образе, но ты бы увидела фокусника, который тебя жалеет. Я хотел, чтобы ты увидела... то, что ты на самом деле ищешь. Тьму, которая соответствует твоей собственной.
Пока он говорил, его большой палец медленно, ласково, очертил контур моих губ. Губы были приоткрыты, влажные после поцелуя, и это прикосновение было самым нежным и самым обжигающим из всего, что он делал. Я закрыла глаза от этого ощущения. Как простое касание может быть таким интимным, таким глубоким?
Наши сердца постепенно замедляли бег, синхронизируясь. Мы оба успокаивались после этого взрыва. Селина-подросток, которая только что кричала от боли, и Альберт-Зверь, который едва не сорвался, уходили в тень, уступая место двум взрослым людям, стоящим на краю крыши и осознающим, что только что произошло. Я помнила его слова: «Я могу тебя взять прямо здесь, Селина. На этой крыше». Эта угроза больше не была угрозой. Она стала обещанием, от которого сладко ныло внизу живота. Я чувствовала, как таю под его взглядом, теряю голову. Я бы отдалась ему без сопротивления. В этот момент мне было всё равно, кто он, что он делал, или какие у него тайны. Я хотела его. Желание было чистым, инстинктивным и всепоглощающим.
Я отодвинулась от его торса и облокотилась на парапет. Ветер больше не казался мне холодным. Я чувствовала тепло, исходящее от него, от его рук на моей талии.
— Ты сказал, что ты вдвое старше меня, – сказала я, глядя на огни города. Я чувствовала, как мой голос стал более ровным, более контролируемым.
— Так и есть, – подтвердил он.
— И что?
— И то, что я не хочу, чтобы ты проснулась завтра и пожалела. Я не хочу, чтобы ты думала, что я воспользовался тобой в таком состоянии, Селина.
— Вино только помогло мне сказать правду, Альберт, – возразила я со вздохом, поворачиваясь к нему. — Я не пожалею.
Я подошла к нему вплотную и упёрлась ладонями в его грудь.
— Если бы ты хотел воспользоваться мной, ты бы сделал это. Ты бы не искал меня. Ты бы не отказал. Ты пытаешься быть благородным. Ты боишься последствий.
Он смотрел на меня тяжело, и я видела, как он борется с собой.
— Я боюсь того, что я могу с тобой сделать, – прошептал он, и это звучало как чистосердечное признание. — Я боюсь того, кем ты меня делаешь. Я больше не хочу быть героем. Я хочу быть собой. И то, что ты хочешь... оно не чистое, Селина. И я не чистый.
— А я и не ищу чистоты. Я ищу тебя. И разница в возрасте... Что ж, я всегда любила мужчин постарше. Они знают, чего хотят. Они не играют в игры.
Я не соврала. Мои главные мужские фигуры всегда были старше. Я искала в них не только отцовскую заботу, но и, как я поняла сейчас, эту твёрдую, уверенную силу. Точно. Они знают, чего хотят. И знают, как это взять.
Альберт снова притянул меня к себе, обнимая. Он уткнулся лицом в мои рыжие волосы, вдыхая их запах, смешанный с запахом ночи и алкоголя.
— Ты сводишь меня с ума, – пробормотал он в мои волосы. — Ты пришла в мою жизнь и вывернула её наизнанку.
— Теперь ты знаешь, что я чувствую, – сказала я.
Мы стояли так долго, не говоря ни слова. Наблюдая, как огоньки города внизу становятся реже. Праздник, наконец, заканчивался.
Я вспомнила о закусочной. О Розе и Гекторе, которые, наверное, уже закрылись.
— Альберт, – позвала я.
— Что?
— Мне нужно домой. Или... нет. Я не хочу домой. Я не могу туда. И не могу пойти к Риверам. Мне негде быть.
Я прижалась к нему сильнее. Мне не нужно было его спасение. Мне нужно было его присутствие.
Он поднял голову. В его глазах что-то решилось. Ушло последнее колебание.
— Пошли, – сказал он.
Он взял меня за руку и повёл к лестнице. Его ладонь полностью обхватывала мою. Я чувствовала себя так, словно иду за ним в самую бездну, и ничуть не боялась. Спускаясь вниз по ржавой лестнице, я почувствовала, как моя голова начинает понемногу проясняться, но ноги всё ещё заплетались. Альберт держал меня крепко, поддерживая и направляя. Топор на его поясе слегка покачивался, но теперь он казался не атрибутом убийцы, а символом защитника, воина, который готов сражаться за своё. За меня.
— Куда мы идём? – спросила я, когда мы спустились на землю и вышли в пустынный переулок.
Он не ответил сразу. Просто остановился посреди переулка, освещённого тусклым светом далёкого фонаря. Альберт отпустил мою руку и положил обе ладони мне на плечи, поворачивая меня лицом к себе. Он наклонился, и я подумала, что он снова меня поцелует, но он только прижался своим лбом к моему, закрыв глаза.
— Поехали ко мне. Ты поспишь в моей кровати. Я буду спать на диване. А завтра утром... мы поговорим. И ты примешь решение. Я не буду пользоваться тем, что ты пьяна.
Я почувствовала разочарование, острое, как игла.
— Ты пытаешься снова играть в благородство? Не веришь мне?
Он посмотрел на меня с нежностью, в которой, однако, не было жалости.
— Нет. Я пытаюсь дать тебе шанс протрезветь и не пожалеть о своём выборе. Потому что если ты примешь это решение трезвой, Селина… Я не отпущу тебя больше никогда. И я не буду мягким.
Он взял меня за руку.
— Пошли. Я знаю, что ты устала.
Я кивнула, не в силах сопротивляться. Он был прав. Если бы он взял меня сейчас, я бы, возможно, проснулась с чувством вины или стыда. А он хотел, чтобы это был мой осознанный выбор. И я уважала его за это, даже если это причиняло мне боль.
Мы дошли до его чёрного фургона, припаркованного неподалёку. Он открыл мне дверь, и я забралась внутрь. Кабина пахла кожей, кофе и его одеколоном. Когда он сел за руль, я повернулась к нему.
— Ты уверен, что хочешь привезти домой ведьму? – спросила я с иронией.
Он усмехнулся, и эта усмешка, сменившая прежнюю суровость, была обезоруживающей.
— Мой дом всегда был полон призраков и демонов, Селина. Я просто приглашаю в него ещё одного, рыжеволосого.
Он завёл мотор, и мы выехали из переулка.