𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 4
Утро ворвалось в комнату не ласковым гостем, а настойчивым хозяином. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щель между тяжелыми, пыльными шторами, которые я так и не задернула плотно с вечера, полосовали пустой пол, высвечивая каждую пылинку, танцующую в воздухе.
Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, покрытый мелкой паутинкой трещин. На мгновение показалось, что я снова в общежитии, где за стеной слышен храп других студентов. Но потом взгляд зацепился за одинокую красную розу, стоящую в стакане с водой на подоконнике. Цветок, подаренный странным фокусником Альбертом, за ночь распустился ещё сильнее, и его бархатные лепестки казались почти чёрными в контражуре утреннего света. Это было единственное яркое пятно в этой унылой, пустой комнате, напоминание о том, что вчерашний вечер не был галлюцинацией.
Я спустила ноги с дивана, чувствуя холод деревянного пола. Дом спал. Или, вернее, затаился. Матери не было слышно, что могло означать одно из двух: либо она уже ушла на свою смену в супермаркет, либо, что вероятнее, отсыпалась после очередной бутылки вина, выпитой под ночное ток-шоу.
Я прошла на кухню, стараясь ступать на те половицы, которые не скрипели – карта «минного поля» всплыла в памяти сама собой, словно я и не уезжала на три года. На кухне пахло застарелым жиром и кофейной гущей. Холодильник встретил гудением и тоскливым содержимым. На полках сиротливо ютились банка маринованных огурцов, половина упаковки плавленого сыра «Kraft Singles», который скорее напоминал пластик, чем еду, и немного ветчины, края которой уже начали заветриваться.
— Завтрак чемпионов, – пробормотала я без энтузиазма.
Я заварила себе самый крепкий кофе, какой только смогла найти в шкафчике – дешёвый растворимый порошок, который на вкус напоминал жжёную землю, – и сделала пару сэндвичей. Хлеб был чёрствым, но после пары минут в тостере это стало даже плюсом. Я ела стоя у раковины, глядя во двор, где соседский кот лениво охотился на кузнечика.
Кофеин ударил в кровь, прогоняя остатки сна и принося с собой ясность мысли, которая, к сожалению, всегда шла в комплекте с тревогой. Деньги. Мне нужны были деньги. Те немногие сбережения, что у меня оставались, растают быстрее, чем лёд в стакане с виски в жаркий день. Нужно было съехать отсюда. Каждый час, проведённый в этом доме, высасывал из меня жизнь, возвращая в состояние беспомощного подростка.
Я допила кофе одним глотком, поморщившись от горечи, и пошла одеваться. Сегодня мне предстояла охота. Охота на работу.
Выбрала наряд, который, по моему мнению, балансировал на грани «ответственный работник» и «я не слишком старалась». Чистая белая футболка, тёмно-синие джинсы без дыр и удобные кеды. Волосы собрала в высокий хвост, открыв лицо. В зеркале на меня смотрела молодая девушка с решительно сжатыми губами и карими глазами, в которых, если приглядеться, плескалась усталость человека, увидевшего слишком много.
Выйдя на улицу, я вдохнула свежий утренний воздух. Лейквуд утром выглядел обманчиво невинным. Роса ещё блестела на газонах, и город казался картинкой с открытки 50-х годов. Но теперь, после вчерашней прогулки и вида листовок с пропавшими людьми, я замечала трещины в этом идеальном фасаде. Я видела, как напряжённо соседка загоняет детей в машину, чтобы побыстрее отвезти в школу, как быстро прохожие отводят глаза. Страх поселился в фундаменте этого города.
Я шла по Мэйн-стрит, сканируя витрины. «Требуется продавец» в магазине антиквариата – но там нужен был «человек с опытом и знанием викторианской эпохи». «Нужен механик» в автомастерской – мимо. В голове крутились невесёлые мысли о собственном статусе. В Америке ты – это твоя карьера. А кто я такая?
Я закончила старшую школу. Двенадцать классов обязательного образования, стандартный набор: английская литература, базовая математика, история США и физкультура. Я была неплохой ученицей, даже получила грамоту за эссе о «Великом Гэтсби» в выпускном классе. У меня был диплом – тот самый кусок бумаги, который говорил обществу: «Она умеет читать, писать и подчиняться расписанию». Потом был колледж в Форт-Коллинс. Я поступила на факультет социологии, мечтая понять, как работают люди, как устроено общество. Это были три с половиной года лекций, семинаров, бесконечных эссе и студенческих вечеринок. Я была в шаге от окончания. Всего один семестр отделял меня от заветной «корочки», которая открыла бы двери в офисы, социальные службы, может быть, в HR-отделы корпораций. Но потом... потом денег просто не хватило, чтобы оплатить дальнейшее обучение.
Я собрала вещи и уехала, оставив позади недописанную дипломную работу и будущее «белого воротничка». Теперь, в глазах работодателей, я была в самой неудобной категории. Для простых работ типа кассира в «Макдоналдсе» я считалась слишком умной и ненадёжной («Она уйдет, как только найдет что-то лучше»), а для серьёзных должностей я была недоучкой. Единственным реальным вариантом оставалась сфера обслуживания, где ценились не дипломы, а крепкие ноги, умение улыбаться хамам и способность удержать в памяти пять заказов одновременно. Официантка. Это было честно, это давало наличные каждый день (чаевые), и это не требовало никаких объяснений.
Ноги сами привели меня к знакомому зданию на углу 4-й улицы и Кленовой аллеи. Это было одноэтажное строение с плоской крышей и большими панорамными окнами, типичная архитектура середины века. Над входом висела вывеска, буквы которой когда-то были неоново-розовыми, но теперь выцвели до бледно-лососевого цвета: «ЗАКУСОЧНАЯ «САНРАЙЗ». Чуть ниже, краской по дереву, было приписано: Служим Лейквуду с 1982 года.
Я помнила это место. В школьные годы мы с Эшли часто забегали сюда после уроков, чтобы разделить одну порцию молочного коктейля на двоих и посплетничать о мальчиках. Это было одно из тех заведений, которые держатся не на рекламе, а на привычке местных жителей. В окне, прямо под стеклом, висел лист картона, приклеенный скотчем. На нём чёрным маркером, старательным, но немного угловатым почерком было выведено:
ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ / SE BUSCA AYUDA
ОФИЦИАНТ / Mesera
СПРАШИВАТЬ ВНУТРИ / Preguntar adentro
Я улыбнулась. Это был знак. В прямом и переносном смысле.
Я знала владельцев. Это была пожилая пара иммигрантов из Мексики – мистер и миссис Ривера (хотя все местные звали их просто Папа Гектор и Мама Роза). Они купили эту старую американскую закусочную тридцать лет назад и, вместо того чтобы превратить её в тако-шоп, сохранили дух классического дайнера, лишь слегка добавив в меню «уэвос ранчерос» и лучший в городе острый соус.
Я поправила футболку, глубоко вздохнула, настраиваясь на «рабочий режим» – улыбка номер пять, открытый взгляд, готовность услужить, – и толкнула тяжёлую стеклянную дверь.
Над головой звякнул латунный колокольчик – звук, который, кажется, одинаков во всех закусочных мира.
На меня тут же обрушилась волна запахов и звуков, настолько густая, что её можно было резать ножом. Пахло жареным беконом – жирный, солёный, дымный аромат, который пропитывает одежду за пять минут. К нему примешивались нотки сладкого кленового сиропа, крепкого пережжённого кофе, дезинфицирующего средства с запахом лимона и старой кожи. Внутри закусочная выглядела так, словно время здесь остановилось и с тех пор никто не осмеливался его запустить снова. Пол был выложен чёрно-белой шахматной плиткой, местами потёртой и потрескавшейся от миллионов шагов. Вдоль длинных окон тянулся ряд кабинок – «бусов». Их сиденья были обиты ярко-бирюзовым винилом, который кое-где был заклеен серебристым скотчем – боевые шрамы от непоседливых детей и ключей в задних карманах джинсов. Столешницы были из ламината «под мрамор», окантованные ребристым алюминием. На каждом столе стоял неизменный набор: пузатая сахарница из стекла с металлической крышкой-дозатором, бутылки с кетчупом и горчицей (носики которых всегда были чуть-чуть липкими), и маленькая пластиковая подставка с меню. В центре зала, разделяя пространство, тянулась длинная стойка с высокими барными стульями на ножках. Сиденья стульев были круглыми, вращающимися, с красным верхом. За стойкой возвышались стеклянные колпаки, под которыми томились сегодняшние пироги – вишневый, яблочный и, конечно же, пекановый.
Свет лился из подвесных ламп в форме шаров молочного стекла, создавая мягкое, желтоватое освещение, которое делало лица посетителей чуть более уютными и домашними. В углу, как древний идол, стоял музыкальный автомат – джукбокс. Он не работал уже лет десять, но его детали всё ещё исправно протирали от пыли, и он служил отличной подставкой для объявлений о продаже щенков и услугах местных разнорабочих.
В этот час – было около восьми утра – в зале было занято всего три столика. У окна сидели двое полицейских – шериф Миллер и его молодой помощник, перед которыми стояли горы панкейков. В глубине зала старик в бейсболке читал газету, макая тост в жидкий желток яичницы. И за стойкой сидела женщина в униформе медсестры, помешивая кофе.
За стойкой суетилась и сама Мама Роза. Она почти не изменилась за три года, разве что седины в её тугом чёрном пучке стало больше, а морщинки вокруг глаз стали глубже. На ней был неизменный розовый фартук поверх простого платья. Она протирала стойку тряпкой, двигаясь с той автоматической эффективностью, которая приходит только после десятилетий одной и той же работы.
Услышав звон колокольчика, она подняла голову. Её темные глаза скользнули по вошедшему, сначала оценивающе – клиент или нет? – а затем в них мелькнуло узнавание.
— Ay, Dios mío! – воскликнула она, бросая тряпку. — Это же рыжая бестия! Селина?
Атмосфера мгновенно изменилась. Из безликого места общепита это пространство превратилось во что-то тёплое, почти родное. Я почувствовала, как напряжение в плечах немного отпускает. Здесь меня помнили. И, кажется, были рады видеть.
Я шагнула вперёд, вдыхая этот сложный букет запахов американской мечты с привкусом холестерина и ностальгии, и улыбнулась – на этот раз искренне.
— Здравствуйте, миссис Ривера, – сказала я. — Я увидела, что вам нужны рабочие руки, которые не боятся горячих тарелок?
Мама Роза не просто узнала меня; она вылетела из-за стойки с прытью, удивительной для женщины её возраста и комплекции, и заключила в объятия. Эти объятия были крепкими, пахнущими ванилью и стиральным порошком, и в них было столько искреннего тепла, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Это был тот самый физический контакт, которого мне так не хватало последние годы – не случайные касания в толпе, не липкие руки парней в барах, а настоящее, материнское тепло, которого я была лишена в собственном доме.
— Ay, mi niña! – причитала Роза, отстраняясь и держа меня за плечи, осматривая с ног до головы своим цепким, но добрым взглядом. — Ты такая худая! Кожа да кости! Тебя там совсем не кормили в твоём колледже? Гектор! Гектор, иди сюда сейчас же! Посмотри, кто вернулся!
Из створчатых дверей кухни, над которыми висела пожелтевшая табличка «Employees Only», появился Папа Гектор. Он был крупным мужчиной с густыми седыми усами, напоминающими щётку, и в вечно испачканном мукой фартуке. В одной руке он держал лопатку для гриля, словно скипетр. Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке, от которой вокруг его глаз собрались лучики глубоких морщин.
— Святая Дева Гваделупская, – пробасил он, вытирая свободную руку о фартук и подходя ближе. — Рыжик! Я думал, ты уже стала большой начальницей в каком-нибудь небоскрёбе в Нью-Йорке.
Я почувствовала укол совести, острый и неприятный. «Большая начальница» сейчас стояла перед ними в старых кедах и с дырой в кармане, выпрашивая работу, которую обычно выполняют школьницы.
— Здравствуйте, мистер Ривера, – улыбнулась я, стараясь скрыть неловкость. — Не совсем. Решила, что блинчики в Лейквуде мне нравятся больше.
Гектор рассмеялся, и этот звук был похож на рокот старого дизельного двигателя.
— Это правильно. Нигде нет таких блинчиков, как у моей Розы.
Они усадили меня за ближайший столик, несмотря на протесты, и Роза тут же налила мне чашку свежего, дымящегося кофе – настоящего, не той растворимой жижи, что была у матери.
— Рассказывай, chica, – сказала Роза, опираясь локтями на стол и глядя на меня с нескрываемым любопытством. — Ты надолго? Каникулы? Или... что случилось?
Вопрос повис в воздухе. Я сжала тёплую керамическую кружку обеими руками. Я знала, что они не хотят меня обидеть. Это было простое человеческое участие, которого в больших городах днём с огнём не сыщешь, но здесь оно ощущалось как допрос.
— Я... я вернулась, – начала я, тщательно подбирая слова. — С учёбой не сложилось. Были... финансовые трудности. И я поняла, что это не моё. Так что я здесь. Насовсем. Ну, или пока не встану на ноги.
Я замолчала, ожидая осуждения или непрошеных советов, вроде «надо было стараться лучше». Но Ривера переглянулись. В их взглядах не было упрёка, только понимание людей, которые сами когда-то начинали с нуля в чужой стране.
— Жизнь – сложная штука, – философски заметил Гектор, кивнув. — Иногда нужно сделать шаг назад, чтобы разбежаться для прыжка.
— Именно, – с облегчением выдохнула я. — Поэтому я и пришла. Я видела объявление. Мне нужна работа. Любая. Я не гордая.
Роза поджала губы, оглядываясь на пустой зал, а затем на кухню.
— Нам нужна помощь, это правда. Мигель... – она вздохнула. — Наш сын, ты помнишь его? Он работает как проклятый. Две смены подряд. Мы с Гектором уже не такие быстрые, как раньше, а по вечерам здесь бывает людно. Но мы не можем платить много, детка. Это не корпорация.
— Мне не нужно много, – быстро ответила я. — Мне нужно достаточно. Я готова работать официанткой. Но если вам нужно... я могу и посуду мыть. Я знаю, что у вас часто завал с этим.
Глаза Гектора расширились.
— Посуду? После смены на ногах? Это тяжёлый труд, Селина. Там жарко, влажно, и спина отваливается.
— Я сильная, – я улыбнулась, хотя внутри всё сжалось от перспективы проводить дни в мыльной пене и жире. — И мне нужны деньги. Если я буду совмещать зал и мойку, вы сможете доплачивать?
Супруги снова переглянулись. Это было выгодное предложение. Найти надёжного человека на посуду всегда было проблемой – подростки сбегали через неделю, а алкоголики были ненадёжны. Я же была местной, они знали меня с детства, знали, что я не украду выручку и не напьюсь на рабочем месте.
— Хорошо, – кивнул Гектор, принимая решение за двоих. — Мы можем договориться. Базовая ставка официантки плюс чаевые – они все твои. И отдельная плата за часы на мойке после закрытия кухни. Но график будет жёсткий.
— Какой? – спросила я.
— С восьми тридцати утра до десяти вечера, – сказала Роза тоном, предупреждающим о сложности. — Пять дней в неделю. Вторник и среда – выходные, в эти дни нас подменяет племянница. Остальные дни – ты здесь. Весь день.
Это звучало как каторга. Почти четырнадцать часов на ногах. Но в уме у меня уже защёлкал калькулятор. Это означало, что я почти не буду видеть мать. Я буду приходить домой только чтобы упасть в кровать и спать. И это означало деньги. Реальные деньги, которые позволят мне съехать через пару месяцев.
— Я согласна, – твёрдо сказала я. — Когда приступать?
— Да хоть сейчас, – усмехнулся Гектор. — Фартук в подсобке.
Я уже собиралась встать, чувствуя прилив энтузиазма, когда тень упала на их столик. Тяжёлая, внушительная тень закона.
Шериф Миллер, который до этого момента молча поглощал свой завтрак у окна, подошёл к ним. Он был высоким мужчиной лет пятидесяти пяти, с тем типом лица, которое кажется высеченным из гранита, но уже начавшим разрушаться под воздействием ветра и времени. Его форма цвета хаки сидела на нём плотно, а на поясе висел целый арсенал: рация, дубинка, наручники и табельный пистолет, рукоять которого была потёртой от частого касания ладонью. Рядом с ним стоял его помощник – молодой темнокожий парень, лет двадцати пяти, подтянутый, с короткой стрижкой и внимательными, умными глазами. Он держал в руках бумажный стаканчик с кофе и выглядел как человек, который относится к своей работе очень серьёзно.
— Доброе утро, Гектор, Роза, – произнёс шериф голосом, похожим на скрип гравия под шинами. Затем его тяжёлый, проницательный взгляд переместился на меня. — И вам доброе утро, мисс.
Я инстинктивно выпрямилась. Шериф Миллер был легендой города. Он знал всё обо всех, и его взгляд, казалось, мог просвечивать карманы насквозь.
— Доброе утро, шериф, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Вы новая в городе? – спросил помощник. Его голос был мягче, чем у босса, но в нём звучала та же профессиональная настороженность. — Мы раньше вас не видели. Или вы просто проездом?
Я слегка улыбнулась, глядя на молодого офицера.
— Я местная. Селина Уорд. Просто уезжала на учёбу три года назад.
Шериф Миллер сощурился, словно прокручивая в голове картотеку лиц.
— Уорд... – протянул он. — Марта Уорд ваша мать?
— Да, сэр.
— Помню, – кивнул он, и выражение его лица стало чуть менее официальным, но не менее суровым. — Ты та рыжая девчонка, что вечно гоняла на велосипеде с дочкой Джонсонов. Эшли, кажется?
— Да, это я, – подтвердила я. Упоминание Эшли кольнуло сердце.
— Вернулась, значит, – констатировал шериф. — Решила осесть?
— Планирую остаться, – сказала я. — Вот, устраиваюсь к Риверам. Буду кормить город завтраками.
Шериф переглянулся со своим помощником. В этом обмене взглядами было что-то тревожное, что-то, что заставило волоски на руках встать дыбом. Атмосфера уютного утра внезапно улетучилась, сменившись холодом.
Миллер шагнул ближе, положив руку на спинку свободного стула.
— Послушай, Селина, – начал он, и его тон стал серьёзным, предостерегающим. — Раз ты вернулась недавно, ты можешь быть не в курсе нововведений. У нас тут... особая ситуация.
— Особая ситуация? – не поняла я.
— В городе введён комендантский час, – четко произнёс помощник шерифа, глядя мне прямо в глаза. — Для всех гражданских лиц. Строго до одиннадцати вечера.
— До одиннадцати? – я удивилась. — Но... это же Америка. Мы что, на военном положении?
— Почти, – мрачно буркнул Миллер. — После одиннадцати на улицах быть никого не должно. Патрули будут останавливать всех пешеходов и водителей. Если ты работаешь до десяти, у тебя есть час, чтобы добраться домой. Не задерживайся. Не срезай путь через переулки. Иди по освещённым улицам.
Я вспомнила вчерашнюю прогулку. Листовки. Десятки листовок.
— Это из-за пропавших людей? – спросила я. — Я видела объявления на столбах. Их так много...
Взгляд шерифа стал тяжёлым, как свинец.
— Это не просто «пропавшие люди», – он устало потёр переносицу. — Если бы они просто пропадали, это было бы полбеды. Может, сбежали. Может, похитили. Но мы находим некоторых.
В закусочной стало неестественно тихо. Даже Роза перестала греметь посудой за стойкой.
— Находите? – переспросила я, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Мёртвыми, – коротко отрезал помощник. — Зверски убитыми. Тела... скажем так, с ними делали ужасные вещи. И мы пока не знаем, кто это. Ни зацепок, ни свидетелей. Только тела и тишина.
Шериф Миллер вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть ответственности за город, который он не мог защитить.
— Мы называем его «Граббер» между собой, – неохотно признался он, понизив голос. — Потому что он просто хватает людей. Средь бела дня, вечером, утром... Неважно. Подростки, взрослые. Он неразборчив. Но он жесток.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Моя вчерашняя беззаботная прогулка, этот странный фокусник с его чёрным фургоном...
— Фокусник... – прошептала я, сама того не желая.
— Что? – резко спросил помощник, мгновенно среагировав.
Я вздрогнула. Рассказать? Но что рассказывать? Что я видела странного чудака, который развлекал детей и подарил мне розу? Это прозвучит глупо. В городе наверняка полно странных личностей. Да и не хотелось наговаривать на человека, который может быть ни в чём не виноват.
— Нет, ничего, – быстро сказала я, мотнув головой. — Просто... Настоящий убийца. Это жутко.
Шериф Миллер внимательно смотрел на меня ещё пару секунд, словно пытаясь понять, не скрываю ли я чего-то. Но потом кивнул.
— Жутко – не то слово, Селина. Это опасно. Поэтому я тебя предупреждаю лично. Ты молодая, красивая девушка. Не ходи одна в темноте. Если работаешь допоздна – попроси Гектора или Мигеля подвезти тебя. Или вызывай такси. Не рискуй.
Он выпрямился, поправляя ремень.
— И ещё, – добавил он, уже собираясь уходить. — Если увидишь что-то подозрительное... Что угодно. Незнакомая машина, которая стоит там, где не должна. Странный человек, который задаёт вопросы. Шум в переулке. Не геройствуй. Звони мне. Или, – он кивнул на помощника, — офицеру Дэвису. Мы проверим любой сигнал.
— Я поняла, шериф, – сказала я. — Я буду осторожна.
— Надеюсь, – буркнул он. — Добро пожаловать домой, Селина Уорд. Постарайся, чтобы этот дом стал для тебя безопасным.
Шериф и его помощник направились к выходу. Звякнул колокольчик, выпуская их в солнечный день, который теперь казался мне гораздо менее ярким.
Я осталась сидеть за столиком, глядя на остывающий кофе. Слова шерифа эхом отдавались в голове: «Зверски убитыми». «Ни зацепок».
Роза подошла ко мне и положила руку на плечо. Её ладонь немного дрожала.
— Не бойся, mi hija, – сказала она. — Мы тебя в обиду не дадим. Мигель будет провожать тебя до двери, если понадобится. Гектор достанет своё ружье. Здесь, внутри, ты в безопасности.
Я накрыла ладонь Розы своей.
— Спасибо, миссис Ривера.
Но внутри у меня поселился липкий холод. Я вспомнила чёрные шары. Вспомнила ледяное прикосновение Альберта. Вспомнила, как он сказал: «Идеальное место для человека, который хочет сосредоточиться на своём искусстве».
«Искусстве».
Шериф сказал, что с телами делали ужасные вещи. Может ли убийство быть «искусством» для больного разума?
Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Нет, нельзя быть параноиком. Альберт просто эксцентричный артист. Нельзя подозревать человека только потому, что он носит грим и любит мрачную эстетику. Убийцы обычно выглядят как самые обычные люди – как соседи, как почтальоны, как учителя.
Я встала из-за стола, чувствуя новую, жёсткую решимость. Мне нужна эта работа. Нужны деньги. И нужно выжить в этом городе, который, как оказалось, скрывает в своих тенях монстров.
— Ладно, – сказала я, поворачиваясь к Гектору и Розе. — Где этот фартук? Скоро обед, и я хочу быть готова.
Жизнь продолжалась, даже если смерть ходила где-то рядом. И я собиралась быть готовой ко всему.