𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 5
Первый день закончился гудением в моих ногах, которое, казалось, поднималось от самых пят и вибрировало где-то в основании черепа. Четырнадцать часов. Я отработала четырнадцать часов, с короткими перерывами на то, чтобы проглотить сэндвич с индейкой, стоя в подсобке. Мои руки пахли мылом для посуды, хлоркой и жареным луком – этот запах, кажется, въелся в мои поры навсегда. Но в кармане джинсов приятно шуршали купюры. Чаевые. Папа Гектор сдержал слово и отдал мне всё, что накидали в банку на стойке и оставили на столах. Это было немного – Лейквуд не славился щедростью, – но это были мои деньги. Первые реальные деньги за долгое время, которые я заработала честным трудом, а не клянчила и не находила.
— Запрыгивай, chica, – сказал мистер Ривера, открывая передо мной дверь своего старого, видавшего виды пикапа «Ford».
В салоне пахло старой кожей и мятными леденцами. Мы ехали в тишине. Гектор был мудрым человеком; он понимал, что после такой смены язык ворочается с трудом, а мозг превращается в кашу. Он просто вёл машину сквозь ночной город, который теперь, после предупреждения шерифа, казался мне не сонным, а затаившимся. Улицы были пусты. Фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени, и каждый переулок выглядел как пасть, готовая захлопнуться. Я невольно искала глазами чёрный фургон, но город был чист.
Когда мы затормозили у моего дома, Гектор не уехал сразу.
— Я подожду, пока ты войдёшь, – сказал он, не глуша мотор. — Правила безопасности.
— Спасибо, мистер Ривера. До завтра.
Я вышла в прохладу ночи, сжимая в руке ключи. Дом выглядел тёмным, за исключением мерцающего голубоватого света в окне гостиной. Этот свет был сигнальным маяком моего детства, предупреждающим: «Опасность. Враг внутри».
Я тихо открыла входную дверь, стараясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко. Запах ударил в нос сразу. Это был не запах выпечки или уюта. Это был затхлый дух непроветриваемого помещения, перегара и дешёвых ментоловых сигарет.
Я прошла в гостиную.
Мать была там. Она спала на диване, в той же позе, в которой я видела её сотни раз. Голова запрокинута назад, рот слегка приоткрыт, издавая неровный, хрипящий храп. На ней был старый халат, распахнувшийся на груди. Рядом, на ковре, валялась пустая бутылка из-под пива, а в переполненной окурками пепельнице на журнальном столике тлела забытая сигарета, длинный столбик пепла которой грозил вот-вот упасть на лакированную поверхность. Телевизор работал. Шло какое-то ночное ток-шоу, где люди кричали друг на друга под аплодисменты студии. Синие вспышки экрана выхватывали из темноты её лицо – одутловатое, преждевременно постаревшее, с размазанной под глазами тушью.
Я застыла в дверном проёме, чувствуя, как внутри поднимается холодная, липкая волна. Я думала, что за три года я стала сильнее. Думала, что расстояние вылечило меня. Но, глядя на неё сейчас, я снова почувствовала себя той маленькой, испуганной девочкой, которая боялась дышать, чтобы не разбудить чудовище.
Воспоминания накрыли меня с головой, утягивая в прошлое, в тот самый день, когда ад разверзся под моими ногами.
Седьмой класс. Мне было двенадцать. Это был вторник, обычный, ничем не примечательный вторник. Я вернулась из школы, бросила рюкзак в прихожей и крикнула: «Пап, я дома!». Обычно он отвечал. Он всегда был дома раньше мамы, работал инженером в местной фирме и заканчивал в четыре. Он был моим миром. Моим защитником. Большой, тёплый человек с рыжими волосами, как у меня, и громким смехом, который мог разогнать любые тучи.
Но в тот день никто не ответил.
Я нашла его на кухне. Он лежал на полу, неестественно подвернув ногу, и его лицо было серым. Рядом валялся недоеденный бутерброд. Остановка сердца. Мгновенная, как выключение света. Врачи сказали, он даже не успел ничего понять.
А я успела. Я поняла всё в ту секунду, когда увидела его остекленевшие глаза, смотрящие в потолок.
Мама сломалась не сразу. На похоронах она была каменной статуей в чёрном, красивой и трагичной. Она держала меня за руку так крепко, что остались синяки, но я не жаловалась. Я думала, это от горя. Я думала, мы справимся вместе. Мы же семья.
Как же я ошибалась.
Без отца она оказалась пустой оболочкой. Он был её стержнем, её совестью, её тормозами. Без него она полетела под откос с ужасающей скоростью.
Сначала было вино. «Бокальчик, чтобы уснуть», – говорила она. Потом бокальчик превратился в бутылку. Потом в две. Через полгода она потеряла работу в банке, потому что начала приходить с запахом перегара к обеду. А потом умерла бабушка. Мать отца. Она просто легла спать и не проснулась, её сердце не выдержало тоски по сыну. И вот тогда, оставшись совсем одна, без поддержки, без денег отца, с дочерью-подростком на руках, мама превратилась в то существо, которое сейчас храпело на диване. В доме начали появляться странные люди. Мужчины с бегающими глазами, женщины с хриплыми голосами. Появились таблетки. Сначала антидепрессанты, потом что-то посильнее.
И появилась ненависть.
Я помню первую пощёчину. Это было через год после смерти папы. Я просто спросила, есть ли у нас деньги на школьную экскурсию. Она сидела на кухне, глядя в пустой стакан. Мой вопрос, видимо, стал той искрой, что взорвала пороховую бочку.
Она встала, медленно, шатаясь, подошла ко мне и с размаху ударила по лицу. Голова дёрнулась, щека вспыхнула огнём. Я стояла, ошеломлённая, прижимая ладонь к лицу, и не могла поверить. Моя мама. Моя мама, которая раньше пекла пироги и заплетала мне косы.
— Ты... – прошипела она тогда, и её глаза были полны такой чёрной злобы, что мне стало страшнее, чем от удара. — Ты смотришь на меня его глазами. Ты выглядишь как он. Ты ходишь как он. Почему ты здесь, а его нет? Почему ты живёшь, а он сгнил в земле?
В тот вечер я поняла свою вину. Моим преступлением было то, что я жила. И то, что я была копией отца. Мои рыжие волосы, мой разрез глаз, моя улыбка – всё это было для неё ежедневным напоминанием о том, кого она потеряла. Я была живым призраком, который ходил по дому, ел еду и требовал внимания.
С того дня всё изменилось. Я стала мишенью.
Она срывалась на мне за всё. За плохие оценки («Тупица, вся в отца!»). За хорошие оценки («Думаешь, ты лучше меня?»). За немытую посуду. За слишком громкие шаги. За то, что я просто дышала в одной комнате с ней. Я научилась быть невидимой. Я научилась распознавать стадии её опьянения по звуку открываемой двери. Если она плакала – можно было попробовать утешить, но осторожно. Если она молчала – нужно было прятаться в своей комнате и баррикадировать дверь стулом. Если она кричала – нужно было терпеть.
Синяки стали моими спутниками. Я стала экспертом по макияжу не ради красоты, а ради маскировки. Я носила длинные рукава даже в тридцатиградусную жару. В школе я улыбалась. О, я была мастером улыбок.
— Эй, Селина, пойдём в бассейн? – звала меня Эшли.
— Не могу, у меня... аллергия на хлорку, – врала я, натягивая рукава свитера на пальцы.
— Селина, что это у тебя на шее?
— Ударилась о дверцу шкафа. Я такая неуклюжая, ты же знаешь.
Я лгала всем. Учителям, соседям, Эшли. Мне было стыдно. Стыдно за то, что моя мать – алкоголичка. Стыдно за то, что меня бьют. Стыдно за то, что я не могу это остановить. Я думала, что если буду достаточно хорошей, если буду убирать дом, готовить, приносить пятёрки, она снова полюбит меня. Но любви там не осталось. Только выжженная алкоголем пустыня и горечь.
К шестнадцати годам я поняла: либо я уйду, либо она меня убьёт. Или я её. Однажды, когда она замахнулась на меня тяжёлой стеклянной пепельницей, я поймала себя на мысли, что хочу толкнуть её. Сильно. Так, чтобы она ударилась головой и замолчала навсегда. Эта мысль испугала меня больше, чем все побои. Я не хотела становиться убийцей. Я не хотела становиться ею.
Поэтому я сбежала. После школы, вместо того чтобы праздновать выпускной, я собрала сумку и уехала на первом же автобусе в колледж Форт-Коллинс, куда поступила. Но, как оказалось, от себя не убежишь. И когда деньги кончились, когда взрослая жизнь прижала меня к стенке, я вернулась.
Я стояла в гостиной, глядя на спящую мать, и чувствовала, как сжимаются кулаки. Сейчас она выглядела жалкой. Маленькой. Слабой. Где тот монстр, который гонял меня по дому с ремнём? Где та фурия, от голоса которой дрожали стёкла? Передо мной лежала просто сломленная, пьяная женщина, потерявшая человеческий облик.
Я медленно подошла к телевизору и нажала кнопку выключения. Синий свет погас, комната погрузилась в полумрак. Храп матери стал громче в наступившей тишине.
— Я больше не боюсь тебя, – прошептала я в темноту. Мой голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Слышишь, мама? Я больше не та девочка.
Я посмотрела на свои руки. Они были огрубевшими от работы, с обломанными ногтями, но это были руки взрослого человека. Руки, которые сегодня перемыли сотни тарелок, руки, которые могли за себя постоять. Я пообещала себе, дала клятву, вернувшись. Если она хоть раз поднимет на меня руку... Если она хоть раз попробует ударить меня или унизить, как раньше... Я отвечу.
Я не буду прятаться. Я не буду плакать в подушку. Я перехвачу её руку. Я посмотрю ей в глаза. И я дам сдачи. Не из злости, а из чувства собственного достоинства. Я выстрою границы, которые она не посмеет пересечь. Я здесь только ради крыши над головой, пока не накоплю на своё жильё. Я не её жертва. Я – Селина Уорд. Дочь своего отца, а не тень своей матери.
Я наклонилась и подняла с пола пустую бутылку. Стекло было тёплым и липким. Я с отвращением понесла её на кухню и бросила в мусорное ведро. Грохот удара стекла о пластик не разбудил её. Она была в глубокой отключке. Зайдя на кухню, я налила себе стакан воды и выпила его залпом, смывая привкус горечи во рту. Затем поднялась в свою пустую комнату, закрыла дверь и повернула хлипкую защёлку. Это был символический жест – этот замок можно было выбить пинком, – но он был важен для меня.
Я села на диван и начала развязывать шнурки кед. Ноги гудели, спина ныла, но в голове была ясность. Завтра новый день. Завтра снова работа. Завтра я снова увижу Розу и Гектора, людей, которые за один день дали мне больше тепла, чем родная мать за последние десять лет. И я больше никогда, никогда не позволю страху управлять моей жизнью.
Я легла, накрывшись тонким одеялом, и закрыла глаза. Перед внутренним взором на секунду возникло лицо в белом гриме и чёрных очках, в которых отражалась я сама.
«Селина... Древнее, как сама ночь...»
Странно, но воспоминание об этом странном фокуснике успокаивало меня больше, чем присутствие родной матери этажом ниже. Сон пришёл быстро, тяжёлый и без сновидений, как провал в черноту.
***
Утро началось не с будильника, а с чувства тяжести, которое навалилось на меня ещё до того, как я открыла глаза. Но в этот раз к нему примешивалось что-то новое – ноющая боль в икрах и пояснице. Моё тело, отвыкшее от марафонов на ногах, мстило за вчерашние четырнадцать часов беготни с подносами. Но когда я сунула руку под подушку и нащупала там скомканные купюры, боль отступила на второй план. Это была боль прогресса. Боль свободы.
Я выскользнула из дома, как тень. Мать всё ещё спала в той же позе в гостиной, только теперь одна рука свисала с дивана, касаясь пола костяшками пальцев. В комнате стоял спёртый, кислый запах перегара, который, казалось, въелся в сами обои. Я не стала даже задерживать дыхание – просто прошла мимо, стараясь не смотреть на неё. Она была прошлым. А меня ждало будущее, пусть и пахнущее жареным беконом.
Утренняя прохлада Лейквуда была спасительной. Я шла по пустым улицам, кутаясь в джинсовку. Город просыпался неохотно, словно боясь того, что принесёт новый день. На столбах всё так же белели листовки с пропавшими, но при свете утра они казались чуть менее зловещими, превращаясь в часть привычного пейзажа, как дорожные знаки или рекламные щиты. Человек ко всему привыкает. Даже к страху.
Когда я толкнула стеклянную дверь закусочной, колокольчик звякнул, приветствуя меня как старую знакомую.
— Hola, chiquita! – крикнул Папа Гектор из кухни, услышав звон. — Кофе на стойке, фартук в шкафу. Давай, у нас сегодня завоз продуктов, Мигель занят на разгрузке!
Я вдохнула густой аромат кофе и почувствовала себя... на своём месте. Это было странное чувство. Всю жизнь я чувствовала себя лишней – в школе, дома, в компаниях. А здесь, среди шкварчащего масла и звона посуды, я была винтиком, который заставляет механизм работать. Я была нужной.
Первые два часа пролетели в привычном ритме. Утренний час пик. Полицейские за пончиками, рабочие перед сменой, мамочки, решившие выпить кофе, пока дети в школе. Я уже выучила, кто любит сливки, а кто пьёт чёрный, как нефть. Мои руки работали на автомате: налить, поставить, улыбнуться, забрать чек, протереть стол.
Около десяти утра поток схлынул. В зале осталась пара пенсионеров, обсуждающих погоду, да дальнобойщик, дремлющий над тарелкой с яичницей. В динамиках негромко играл старый кантри, создавая сонную, тягучую атмосферу.
И тут колокольчик звякнул снова.
Я стояла спиной к входу, протирая стаканы, и сначала не обернулась, ожидая услышать шарканье ног какого-нибудь местного старика или стук каблуков. Но вошедший двигался бесшумно.
Я почувствовала перемену в воздухе раньше, чем увидела его. Разговоры за столиками стихли. Пенсионеры перестали жевать. Дальнобойщик поднял голову. Тишина стала плотной, натянутой, как струна.
Я обернулась.
В дверях стоял он. Альберт.
Зрелище было сюрреалистичным. В ярко освещённом, пахнущем вафлями и уютом помещении, с его пастельными стенами и клетчатым полом, он выглядел как чернильная клякса на белой скатерти. Он был в том же образе, что и при нашей первой встрече: чёрный цилиндр, надвинутый на лоб, тёмные круглые очки, скрывающие глаза, и плотный слой белого грима на лице. Чёрная шёлковая рубашка, высокий ворот красной водолазки, безупречные брюки. Он казался персонажем, сбежавшим со съёмочной площадки фильма ужасов, который зачем-то решил зайти перекусить.
Люди пялились. Откровенно, беззастенчиво. В их взглядах читалась смесь брезгливости и тревоги. В таком маленьком городе эксцентричность не приветствовалась, она вызывала подозрения.
Альберт, казалось, не замечал этого внимания. Или привык к нему. Он медленно снял цилиндр, прижав его к груди в коротком поклоне – не кому-то конкретному, а пространству в целом, – и направился к самому дальнему столику в углу, где тень падала гуще всего. Его движения были плавными, текучими, гипнотическими.
Я застыла с полотенцем в руке. Моё сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Не от страха. От узнавания. От странного чувства радости, что в мой серый день снова ворвалась эта загадка.
Роза, выглянувшая из кухни, перекрестилась и что-то зашептала по-испански, глядя на нового посетителя.
— Я возьму его, – быстро сказала я, бросая полотенце на стойку.
Я взяла блокнот и карандаш, поправила передник и направилась к его столику. Чем ближе я подходила, тем отчетливее ощущала его ауру – холодную, отстранённую, но притягивающую. Он сидел идеально прямо, положив руки в перчатках на стол, сцепив пальцы в замок. Очки смотрели прямо перед собой, но я знала, что он видит всё.
— Доброе утро, Альберт, – произнесла я, подойдя к столику. Мой голос прозвучал уверенно, хотя ладони слегка вспотели.
Он медленно повернул голову. В чёрных линзах отразилась я в своей униформе официантки. Его брови – нарисованные дуги поверх грима – чуть приподнялись.
— Селина? – его голос был тихим, бархатным, тем самым, который читал мне импровизированные стихи. В нём звучало искреннее удивление. — Вот уж не ожидал встретить нимфу в храме утреннего кофе.
Я невольно улыбнулась. Его манера речи была нелепой, театральной, но, чёрт возьми, она работала.
— Нимфам тоже нужно платить за жильё, – парировала я, доставая карандаш. — Я теперь здесь работаю. Второй день. А вот что вы здесь делаете? Фокусники тоже едят?
Уголок его рта дёрнулся в улыбке.
— Даже магам нужно топливо для их искусства. Хотя, признаться, я удивлён, что ко мне вообще кто-то подошёл. Обычно мне приходится ждать минут двадцать, пока персонал наберётся смелости. Или пока они не решат, что я не собираюсь ограбить кассу своим волшебным жезлом.
Он обвёл рукой зал. Я проследила за его жестом. Люди действительно всё ещё косились. Старушка за соседним столиком демонстративно отодвинула сумочку подальше, словно Альберт мог телепортировать её кошелёк силой мысли.
— Почему? – спросила я, хотя ответ был очевиден. — Вы же просто... клиент.
Альберт тихо рассмеялся, и этот звук был похож на шелест сухих листьев.
— «Просто клиент» не носит маску смерти за завтраком, дорогая Селина. Я отпугиваю людей. Мой вид... он вызывает дискомфорт. Им было бы проще, будь я типичным рыжим клоуном с красным носом и в огромных ботинках. Клоуны – это понятно. Клоуны – это весело. А я... я – аномалия. Нечто среднее между человеком и кошмаром.
Он говорил это без горечи, скорее с утомлённой констатацией факта, как будто говорил о плохой погоде.
Я посмотрела на него в упор. На этот белый грим, скрывающий кожу, на тёмные очки, прячущие душу. И вдруг почувствовала прилив злости. Не на него. На них. На этих «нормальных» людей, которые считали себя вправе судить. На таких, как моя мать, которая выглядела нормальной, но была монстром внутри. И на таких, как Альберт, который выглядел как монстр, но был вежливее и интереснее любого из них.
— Глупости, – твёрдо сказала я, и мой голос прозвучал громче в тишине закусочной. — Никто не должен подстраиваться под других. Если им нужны клоуны – пусть идут в цирк. А мне нравится ваш образ.
Альберт замер. Он медленно, очень медленно поставил локти на стол и положил подбородок на сцепленные руки, повернув ко мне лицо.
— Нравится? – переспросил он, и его голос упал до интимного шёпота. — Вы находите это... привлекательным?
— Я нахожу это честным, – ответила я, глядя в его очки. — Вы не притворяетесь кем-то обычным. В этом есть стиль. И смелость.
За его очками что-то изменилось. Я не видела глаз, но почувствовала, как изменилась интенсивность его взгляда. Он смотрел на меня не как на официантку, не как на случайную знакомую. Он смотрел на меня как на открытие. Как на драгоценный камень, найденный в куче грязи.
Его улыбка стала мягче, почти нежной.
— Вы удивительная девушка, Селина, – проговорил он. — В вашем возрасте люди обычно стремятся слиться с толпой, быть как все. А вы... вы видите суть вещей. Ваша честность обезоруживает. Это так... приятно слышать. И так редко.
Я почувствовала, как краска приливает к щекам. Под этим пристальным вниманием я чувствовала себя особенной. Избранной. Словно мы были одни в этом зале, заговорщики против серого мира.
— Эй, куколка! – грубый, хриплый окрик разрушил магию момента, как камень, брошенный в зеркальную гладь воды.
Я вздрогнула и обернулась.
За столиком у окна сидел тот самый дальнобойщик – грузный мужчина с красным лицом и жирными пятнами на футболке. Он стучал пустой кружкой по столу.
— Ты долго будешь любезничать с этим фриком? – гаркнул он, не стесняясь в выражениях. — У меня кофе кончился десять минут назад! Я здесь вообще-то деньги плачу, а не этот клоун безработный! Иди работай, а не хвостом крути!
В зале повисла мёртвая тишина. Роза замерла за стойкой, испуганно глядя на нас.
Я почувствовала, как внутри меня вскипает ярость. Это было то же чувство, что и вчера ночью, когда я стояла над матерью. Несправедливость. Хамство. Желание унизить.
Я открыла рот, чтобы ответить, но боковым зрением увидела Альберта.
Он изменился.
Секунду назад он был расслабленным, вальяжным собеседником. Теперь он превратился в статую. Его плечи напряглись под шёлком рубашки. Он медленно повернул голову в сторону дальнобойщика. Его губы сжались в тонкую, жёсткую линию. Я не видела его глаз, но я физически ощутила волну холода, исходящую от него. Это была чистая, концентрированная тьма. Не обида, не раздражение. Это было обещание насилия. Тихая, ледяная ярость хищника, которого потревожила мошка. Казалось, воздух вокруг его столика стал на несколько градусов ниже. Его пальцы в чёрных перчатках медленно, с хрустом сжались в кулак на столешнице.
Дальнобойщик, кажется, тоже что-то почувствовал. Он осёкся, моргнул и неуверенно отвёл взгляд, буркнув что-то себе под нос.
Ситуация накалялась. Я поняла, что если сейчас ничего не сделаю, что-то произойдёт. Что-то плохое. Альберт не выглядел как человек, который спускает оскорбления. Я сделала глубокий вдох и шагнула ближе к столу Альберта, намеренно перекрывая ему обзор на хама. Я положила руку на край его стола, привлекая внимание к себе.
— Альберт, – позвала я мягко, но настойчиво.
Он не сразу отреагировал. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вынырнуть из той тёмной бездны, в которую он погрузился. Медленно, словно нехотя, он повернул голову ко мне. Напряжение в его плечах чуть спало, но челюсти всё ещё были сжаты.
— Вы не сделали заказ, – напомнила я спокойно, игнорируя вопли с другого конца зала. — У нас отличные черничные оладьи. Вам подойдёт. Они такие же тёмные и загадочные, как вы.
Я улыбнулась ему самой тёплой улыбкой, на которую была способна. Я пыталась заземлить его, вернуть в реальность, где он просто эксцентричный гость, а я – просто официантка. Это сработало. Жёсткая линия его губ дрогнула и снова изогнулась в лёгкой усмешке. Тьма отступила, спряталась обратно под цилиндр и очки.
— Черничные оладьи... – повторил он, и его голос снова стал бархатным, хотя в нём всё ещё слышалось эхо рычания. — Звучит искушающе. И чёрный кофе. Без сахара. Как моя душа.
— Будет сделано, – кивнула я, записывая заказ.
— Эй! – снова крикнул дальнобойщик, но уже не так уверенно. — Я вообще-то жду!
Я захлопнула блокнот и медленно, с достоинством повернулась к нему.
— Я слышу вас, сэр, – ответила я ледяным тоном. — Ваш заказ будет принят после того, как я передам этот на кухню. В этом заведении мы обслуживаем в порядке вежливости, а не громкости.
Дальнобойщик открыл рот, побагровел, но, встретившись с моим взглядом – и, возможно, чувствуя тяжёлый, невидимый взгляд человека в чёрном из угла, – промолчал.
Я повернулась обратно к Альберту. Он смотрел на меня с нескрываемым восхищением.
— Вы полны сюрпризов, Селина, – прошептал он. — Защищаете монстра от людей? Это... новый поворот сюжета.
— Может быть, я просто не люблю хамов, – ответила я, подмигнув ему. — Ваш кофе будет через минуту. А оладьи придётся подождать. Но я принесу их вам первому. Пусть этот мудак подавится своей слюной.
Альберт раскатисто рассмеялся, откинувшись на спинку дивана.
— Я буду ждать, – сказал он. — Вечность, если потребуется.
Я развернулась и пошла на кухню, чувствуя спиной два взгляда. Один – злобный и липкий, от дальнобойщика. И второй – тяжёлый, собственнический и пугающе тёплый, от человека в чёрной шляпе. И почему-то именно второй взгляд заставлял меня чувствовать себя в безопасности.
Я толкнула створчатую дверь кухни бедром, чувствуя, как адреналин всё ещё кипит в крови. Внутри было жарко и шумно. Папа Гектор колдовал над грилем, переворачивая котлеты, пар с шипением поднимался к вытяжке. Роза нарезала лаймы для чая, что-то напевая себе под нос. Этот мир – мир шкварчащего масла и звона ножей – был простым и понятным, в отличие от того, что происходило в зале.
— Один заказ на черничные оладьи! – крикнула я, накалывая листок на металлический штырь. — И сделайте их лучшими в своей жизни, мистер Ривера. Это для... особого гостя.
Гектор обернулся, вытирая лоб тыльной стороной руки.
— Для того мужчины в шляпе? – он подмигнул. — No hay problema. Ему не помешает немного сахара, чтобы подсластить жизнь.
Я прислонилась к стальной столешнице, ожидая заказ. Мои мысли крутились вокруг сцены в зале. То, как Альберт напрягся... Это не было похоже на обиду уязвленного артиста. Это было похоже на реакцию бойцового пса, который услышал команду «фас», но его удержали на поводке в последнюю секунду. И меня это не напугало. Наоборот. Всю жизнь я была той, кто защищается. Той, кто прячет синяки. Поэтому для меня это не было чем-то ужасным – уметь постоять за себя.
— Готово, mi amor! – Гектор поставил передо мной тарелку.
Оладьи были идеальными – пышными, золотисто-коричневыми, с фиолетовыми пятнами лопнувшей черники. От них поднимался аппетитный пар. Я потянулась к холодильнику и достала баллон со взбитыми сливками. Обычно мы клали небольшую шапочку сбоку, для украшения. Но сейчас я встряхнула баллон и щедро, не жалея, выдавила огромное, белоснежное, сладкое облако прямо поверх горячих оладий. Это было больше, чем просто десерт. Это было моё безмолвное извинение. Мой способ сказать: «Прости, что мир полон идиотов, и прости, что тебе пришлось столкнуться с одним из них в моем присутствии».
Я поставила тарелку на поднос, добавила к ней чашку дымящегося чёрного кофе – без сахара, как он и просил, – и сделала глубокий вдох.
Выходя в зал, я нацепила на лицо маску профессионального спокойствия. Дальнобойщик всё ещё сидел за своим столом, скрестив руки на груди и сверля меня злобным взглядом, но я прошла мимо него, даже не удостоив поворотом головы. Он для меня не существовал. Сейчас существовал только один столик – тот, что в углу, в тени.
Альберт сидел в той же позе, неподвижно, как сфинкс. Казалось, он даже не дышал. Но когда я подошла, он плавно поднял голову.
Я поставила перед ним тарелку. Запах черники и ванили перебил его парфюм.
— Ваш заказ, Альберт, – сказала я. — И... тут немного больше сливок, чем обычно. За счёт заведения.
Он посмотрел на гору взбитых сливок, которая уже начала таять на горячем тесте, стекая сладкими ручьями по краям.
Я задержалась у столика, нервно теребя край передника. Мне нужно было это сказать.
— Послушайте, – начала я, наклонившись к нему чуть ближе, чтобы нас не слышали остальные. — Я... я прошу прощения за того мужчину. Он грубый мужлан, который не знает, когда нужно заткнуться. Мне очень жаль, что вам пришлось это выслушать. Вы гость, и вы не заслуживаете такого отношения только из-за того, как вы одеты.
Я ожидала, что он улыбнётся, отшутится или снова скажет что-то философское о природе людей. Но реакция Альберта была другой. Его лицо под слоем грима, казалось, потемнело. Улыбка, которая почти всегда играла на его нарисованных губах, исчезла, сменившись выражением суровой, почти пугающей серьёзности. Он медленно снял очки и положил их на стол рядом с чашкой.
Впервые я увидела его глаза без преграды. Они были голубыми, глубоко посаженными и пронзительными. Вокруг них кожа была чистой от грима, и я увидела сеть тонких морщинок, которые появлялись, когда он щурился. Но сейчас он не щурился. Он смотрел на меня с такой интенсивностью, что мне захотелось сделать шаг назад.
— Не смей, – произнёс он. Его голос был тихим, как рокот далёкого грома, и в нём звенела сталь. — Никогда не извиняйся за чужую грязь, Селина. Это делает тебя соучастницей их низости.
Я опешила, моргнув.
— Я просто хотела...
— Ты думаешь, я расстроился из-за того, что какой-то дорожный бродяга назвал меня клоуном? – перебил он, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Девочка моя, меня называли вещами и похуже люди, которые стоили в сто раз больше, чем он. Моя кожа толще, чем кажется. Мне плевать на его мнение о моей одежде или моей профессии.
Он подался вперёд, и его рука в чёрной перчатке накрыла мою руку, лежащую на краю стола. Его хватка была не сильной, но фиксирующей.
— Я едва не встал и не сломал ему челюсть не потому, что он оскорбил меня, – произнёс Альберт, чеканя каждое слово. — А потому, что он посмел повысить голос на тебя.
У меня перехватило дыхание. Время в закусочной словно остановилось. Звон посуды, музыка, разговоры – всё ушло на задний план. Был только этот взгляд и тяжесть его руки на моей.
— Он говорил с тобой как с прислугой. Как с вещью, – продолжал Альберт, и его ноздри гневно раздувались. — А ты стояла там, сияющая и храбрая, и пыталась защитить меня. Меня! Чудовище в углу.
Он спохватился, отпустил мою руку и откинулся на спинку дивана, спешно надевая очки, словно понимая, что показал слишком много.
— Никто не имеет права так с тобой разговаривать, Селина. Никто, – закончил он уже спокойнее, но твёрдость в голосе осталась.
Я стояла, оглушённая. Внутри меня что-то дрогнуло и перевернулось. Благодарность смешалась с удивлением. Всю жизнь мне внушали, что я должна терпеть. Что я должна сглаживать углы. Что если на меня кричат – значит, я виновата. А этот человек, которого я знала меньше суток, был готов драться просто за то, что кто-то проявил ко мне неуважение.
— Спасибо, – выдохнула я. Это было единственное слово, которое я смогла вымолвить.
Альберт вздохнул, взяв вилку. К нему вернулась его обычная манерность, но теперь я знала, что это лишь ещё один слой грима. Под ним скрывался кто-то опасный и принципиальный.
— Ты правильно делаешь, что не принимаешь это на свой счёт, – сказал он, отправляя кусочек оладьи в рот и блаженно прикрывая глаза. — Ммм... Божественно. Мистер Ривера продал душу дьяволу за этот рецепт?
Я слабо улыбнулась, всё ещё приходя в себя.
— Возможно. У него свои секреты.
— Так вот, – продолжил он, прожевав. — Игнорирование – это искусство. Если бы я реагировал на каждый косой взгляд, на каждое глупое слово, брошенное мне в спину в этом городишке... о, Селина... Мой список тех, на кого я держу обиду, был бы размером с телефонную книгу Лейквуда. Я бы утонул в яде. Проще быть выше этого. Смотреть на них как на муравьёв. Муравьи кусаются, но кто обижается на насекомых?
Он говорил легко, но от его метафоры веяло холодом. «Список обид». «Насекомые».
— Но у всего есть предел, – добавил он, многозначительно посмотрев в сторону дальнобойщика, который теперь угрюмо жевал тост, не смея поднять глаза. — И у муравьёв есть предел дозволенного.
Я почувствовала прилив странной, тёмной гордости. Теперь я знала, что в этом зале у меня есть союзник. Не просто вежливый клиент, а кто-то, кто на моей стороне.
— Знаете что, Альберт? – сказала я, выпрямляясь и расправляя плечи. К страху примешалось чувство безопасности, которого я не ощущала годами. — Пока я здесь работаю, вам не придётся ждать двадцать минут. И вам не придётся быть «невидимкой». Для меня вы – VIP-гость. Я буду подходить к вам первому. Всегда.
Альберт замер с вилкой у рта. Он медленно опустил её.
— Это... щедрое обещание, – тихо произнёс он. — Ты уверена? Это может не понравиться «нормальным» людям. Тебя могут начать осуждать за дружбу с фриком.
— Пусть катятся к чёрту, – ответила я с улыбкой, в которой, наверное, промелькнула тень моей матери, но в хорошем смысле – её былой дерзости. — Я люблю чёрный цвет, помните? И мне нравятся люди, которые не боятся быть собой.
Альберт улыбнулся. На этот раз улыбка была широкой, почти хищной, но направленной не на меня, а на мир, который мы только что вместе послали подальше.
— Договорились, Селина. Договорились. А теперь иди. Тот шарик у окна, кажется, сейчас лопнет от злости, если не получит свою добавку кофе.
— Не с удовольствием, – хмыкнула я. — Пусть подождёт ещё минутку. Ему полезно поучиться терпению.
Я развернулась и пошла через зал. Мои шаги были лёгкими. Я чувствовала спиной взгляд Альберта. Он ощущался как щит. Как будто пока он сидит там, в углу, поедая оладьи со сливками, никто в этом мире не посмеет меня тронуть.
Я подошла к столику дальнобойщика, достала кофейник и, глядя ему прямо в глаза с ледяной вежливостью, спросила:
— Ещё кофе, сэр? Или вы уже достаточно возбуждены на сегодня?
Дальнобойщик что-то буркнул и отодвинул чашку. Он был сломлен. И я знала, чья это заслуга.
В этот момент, под звон посуды и запах жареного бекона, я заключила сделку, сути которой ещё не понимала. Я впустила в свою жизнь тьму, думая, что это просто эксцентричная тень. Но эта тень уже начала расстилаться у моих ног, оберегая и захватывая одновременно.