𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 3
Фокусник, всё ещё улыбаясь той широкой, сценической улыбкой, вдруг сделал шаг, сокращая дистанцию между нами. Он не выглядел угрожающим, скорее – вдохновлённым.
— Постойте-ка, – произнёс он, и его голос, избавившись от наигранной театральности, зазвучал ниже и мягче. — Раз уж у вас такие ловкие пальцы, миледи, и вы так чудесно спасли мою репутацию... Не окажете ли мне честь? Мне как раз нужна ассистентка для финального номера. Моя предыдущая, к сожалению, испарилась. В прямом смысле.
Дети захихикали, оценив шутку. Я почувствовала, как краска приливает к щекам. Первым порывом было отказаться, развернуться и уйти в безопасную скуку материнского дома. Но было в этом странном человеке что-то, что удерживало на месте. Какая-то тёмная харизма, скрытая за дешёвым гримом и нелепым цилиндром.
— Я не... я не умею показывать фокусы, – пробормотала я, но в голосе не было твёрдости.
— Вам и не нужно, – он протянул руку в чёрной перчатке, приглашая меня в центр импровизированной сцены. — Вам нужно просто довериться магии. Ну же, смелее. Публика ждёт!
Дети начали хлопать и свистеть. Я вздохнула, закатила глаза, но улыбнулась и сделала шаг вперёд.
«К чёрту», – подумала я. — «Хоть какое-то развлечение».
Когда я оказалась рядом с ним, то сразу ощутила его присутствие физически. Он был выше, чем казался издалека. От него пахло не потом, как можно было ожидать от человека в чёрном под палящим солнцем, а чем-то вроде смеси старой пудры и сладковатого, тяжёлого одеколона.
— Встаньте здесь, спиной ко мне, – тихо скомандовал он.
Я повиновалась, почувствовав, как он встал вплотную сзади. Его грудь почти касалась моей спины, и от этого внезапного вторжения в личное пространство по коже побежали мурашки. Это было неуместно близко для уличного представления, но почему-то я не отстранилась. Наоборот, сердце забилось быстрее – не от страха, а от странного, будоражащего волнения.
— Поднимите правую руку, – прошептал он мне на ухо. Его дыхание коснулось шеи, там, где выбились рыжие локоны, и оно оказалось неожиданно холодным.
Он накрыл мою ладонь своей рукой в перчатке. Кожа перчатки была гладкой и прохладной. Он мягко, но властно направил мою руку, заставляя сжать пальцы в кулак.
— Сейчас вы почувствуете тепло, – его голос гипнотизировал, обволакивая сознание. — Сосредоточьтесь на нём.
Я закрыла глаза. Я действительно чувствовала тепло, но не от магии, а от его тела, стоящего так близко. Его рука скользнула по предплечью, поправляя положение локтя. Это прикосновение было почти интимным, электрическим разрядом прошедшим от запястья до самого плеча. Мне казалось, что мы стоим так целую вечность, отрезанные от мира невидимым куполом. Я слышала его размеренное дыхание, чувствовала его запах. В этом была какая-то порочная, запретная притягательность.
— А теперь... откройте ладонь.
Я открыла глаза и разжала кулак. На ладони, которая секунду назад была пуста, лежала серебряная монета. Дети взревели от восторга. Я удивлённо моргнула. Я даже не почувствовала, как он положил её. Его ловкость была пугающей.
— Браво! – воскликнул фокусник, отступая на шаг и возвращая мне личное пространство, от чего вдруг стало холодно. — Аплодисменты нашей прекрасной помощнице!
Я стояла, всё ещё сжимая монету, чувствуя лёгкое головокружение.
— Ну, и наконец, – объявил он, подходя к задним дверям своего фургона, — сувениры для моих самых преданных зрителей!
Он распахнул дверцы, и я увидела лишь чернильную темноту внутри машины. Через секунду он появился обратно, держа в руке огромную связку воздушных шаров. Но они не были красными, синими или жёлтыми. Они были чёрными. Абсолютно чёрными, глянцевыми, как нефтяные пятна, они покачивались на ветру, создавая жуткий контраст с ярким летним небом и зеленью газонов. Дети, впрочем, не смутились. Они с радостными криками потянулись за подарками. Фокусник раздавал их, ловко отделяя ниточки, но его голова в тёмных очках то и дело поворачивалась в мою сторону.
Он наблюдал. Изучал.
Я встретилась с ним взглядом – точнее, со своим отражением в его очках. Он явно ждал реакции. Ждал, что я скривлюсь, назову это странным или пугающим.
Фокусник протянул последний шар самому маленькому зрителю и, будто между делом, бросил через плечо:
— Немного мрачновато для детского праздника, не находите? Некоторые родители жалуются. Говорят, это траурный цвет.
Я усмехнулась, подкидывая серебряную монету на ладони.
— Ерунда, – ответила я, глядя, как чёрные сферы отражают солнце. — Я люблю чёрный цвет. Он честный. И элегантный. Красивые шары. В них есть стиль.
Уголок рта фокусника дёрнулся вверх. Кажется, это был правильный ответ.
— У вас изысканный вкус, – кивнул он, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение.
Дети, получив свои трофеи, быстро потеряли интерес к артисту. Кто-то вскочил на велосипед, кто-то побежал домой хвастаться «магическим шаром». Через минуту улица снова опустела. Остались только они двое, чёрный фургон и тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев.
Фокусник вздохнул, снимая цилиндр. Его прямые волосы под шляпой оказались распущенными, светло-каштановыми, длиной до плеч.
— Что ж, шоу окончено, – пробормотал он, начиная складывать складной столик.
Я могла бы уйти. Должна была уйти. Но вместо этого подошла к нему.
— Давайте помогу, – просто предложила я. — У меня должок за то, что я влезла в ваш номер.
Он посмотрел на меня с удивлением, но не стал отказываться.
— Буду признателен. Этот реквизит тяжелее, чем кажется. Грехи фокусника всегда тянут к земле.
Мы работали молча и слаженно, словно знали друг друга годами. Я подавала ему коробки, он принимал их и аккуратно, с педантичной точностью тетриса, укладывал в глубине фургона. Внутри пахло старым деревом и чем-то металлическим. Когда наши руки соприкасались, передавая предметы, я снова чувствовала этот странный холод его кожи, но теперь он казался мне приятным спасением от жары.
Я сама не понимала, почему помогаю ему. Наверное, потому что мне помимо прочего не хотелось возвращаться в пустую комнату. А может, потому что этот странный человек был единственным, кто посмотрел на меня с интересом за последние сутки.
Когда последняя коробка была погружена, он захлопнул тяжёлые двери фургона. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине пустой улицы.
Фокусник повернулся ко мне, вытирая руки платком – тем самым, красным. Затем он спрятал платок в карман, сделал пасс рукой в воздухе, и... В его пальцах, словно соткавшись из пустоты, появилась идеальная, тёмно-красная роза. Бутон был плотным, бархатистым, на лепестках даже блестели капли воды, хотя взяться им было неоткуда.
Он сделал шаг и элегантно, с поклоном, достойным королевского двора, протянул цветок.
— Для моей спасительницы, – произнёс он.
Я опешила. Почувствовала, как жар заливает лицо, и на этот раз скрыть смущение не удалось. Я не привыкла к цветам. Парни, с которыми я встречалась, дарили разве что пиво или сигареты. Осторожно взяла розу. Стебель был лишен шипов – он позаботился об этом.
— Спасибо... – выдохнула я, вдыхая аромат. Роза пахла сладко и терпко. — Но это лишнее. Я просто...
— Нет, – перебил он мягко. — Это я должен вас благодарить. Вы спасли выступление. Дети – самая жестокая публика, они не прощают ошибок. Вы дали мне шанс сохранить лицо.
Он прислонился бедром к борту фургона, скрестив руки на груди. Его поза стала расслабленной, почти домашней, хотя тёмные очки всё ещё скрывали его глаза, не давая понять, куда именно он смотрит.
— Знаете, – произнёс он как бы невзначай, ленивым тоном светской беседы. — У меня хорошая память на лица. Это часть профессии. Я выступал на днях рождениях, школьных ярмарках, в парках... Я знаю почти всех в этом городе. Но вас я не помню. Вы здесь проездом?
Я покрутила розу в руках, разглядывая бархатные лепестки.
— Нет, я жила здесь всю жизнь, – ответила я, поднимая взгляд. — Меня не было три года. Я уезжала... учиться. Вернулась только сегодня.
Фокусник слегка наклонил голову набок, словно птица. Он уловил ту нотку горечи и усталости, которая проскользнула в моём голосе, когда я сказала «учиться».
— С учёбой не сложилось, я полагаю? – спросил он. В вопросе не было издёвки, скорее понимание. — Иногда академические стены становятся слишком тесными для вольной души.
Я грустно усмехнулась и коротко кивнула, не желая развивать эту тему. Он попал в точку, хоть и не знал деталей.
— Типа того, – буркнула я. Чтобы перевести стрелки, я решила пойти в контратаку. — А вы? Вы местный? Я не помню никаких фокусников до того, как уехала.
Мужчина улыбнулся, поправив манжету своей шелковой рубашки.
— О, нет. Я дитя большого города. Родился и вырос в Денвере. Шум, гам, вечная спешка... – он поморщился, словно от зубной боли. — Я переехал в Лейквуд три года назад. Как раз тогда, когда вы уехали, получается.
Он сделал паузу, позволяя этому совпадению повиснуть в воздухе.
— Забавно, правда? Мы во времени разминулись. Я искал спокойствия. Здесь другой ритм. Более... размеренный. Тихий. Люди не задают лишних вопросов, соседи живут своими жизнями. Идеальное место для человека, который любит уединение и хочет сосредоточиться на своём... искусстве.
Он произнес слово «искусство» так, что у меня снова пробежали мурашки. Он говорил о спокойствии, но от его фигуры, чёрным пятном выделяющейся на фоне солнца, исходила скрытая угроза, которую я, опьянённая вниманием и странной романтикой момента, принимала за загадочность.
— Денвер слишком яркий, – продолжил он, понизив голос. — Слишком много глаз. А здесь... здесь можно раствориться. Вы понимаете меня?
Я кивнула, сжимая стебель розы.
— Да, – тихо ответила я. — Понимаю. Иногда очень хочется раствориться.
Я невольно стала изучать его лицо, пытаясь проникнуть взглядом сквозь плотный слой белого грима. Сколько ему лет? Эта мысль зацепилась в сознании, как заусенец. Его движения были плавными, лишёнными той резкости и суетливости, которая свойственна юности. В том, как он держал себя – с прямой спиной, чуть откинутой назад головой, – читалась уверенность зрелого мужчины, который точно знает, кто он и какое место занимает в пространстве. Скользнула взглядом ниже, к его шее, где высокий ворот красной водолазки встречался с кожей. Там, на границе грима, можно было заметить мелкую сетку морщинок, выдававшую возраст. И руки... Его руки, только что творившие чудеса ловкости, были руками человека, который многое делал ими.
«Сорок», – решила про себя я. — «Может, чуть больше или чуть меньше, но он явно из того поколения, когда мужчин ещё учили открывать двери перед дамами».
Мне вдруг стало безумно любопытно, как он выглядит на самом деле. Без этого грима и тёмных очков. У него был красивый подбородок – волевой, с едва заметной ямкой, которую грим пытался сгладить, но тень выдавала её. Губы имели чёткий, красивый рисунок. Я поймала себя на мысли, что под этим слоем театральной краски может скрываться весьма привлекательный мужчина. Не смазливый мальчик с обложки, а кто-то с чертами, закалёнными жизнью, кто-то сложный. Эта мысль была неожиданной и будоражащей. В нём чувствовалась скрытая сила, магнетизм хищника, который притворяется домашним котом. И это, чёрт возьми, заводило. Это было куда интереснее, чем пресные лица местных парней.
Фокусник, казалось, чувствовал мой изучающий взгляд. Он не отворачивался, позволяя рассматривать себя, словно был редким экспонатом. Его голова была чуть наклонена, и в чёрных стеклах очков отражались две крошечные фигурки Селины на фоне пылающего неба.
— Где же мои манеры? – вдруг произнёс он, прерывая затянувшуюся паузу. Он снял одну перчатку, обнажая ладонь – тёплую, человеческую, в контрасте с его холодным образом. — Мы разыграли целое представление, вы спасли мою честь, а я до сих пор остаюсь для вас просто «Мистером Фокусником». Так невежливо с моей стороны!
Он протянул мне обнажённую руку. Его пальцы были длинными, музыкальными.
— Альберт, – представился он. Просто, без титулов и сценических псевдонимов. Имя прозвучало весомо, старомодно и надёжно. — Мои друзья зовут меня Ал, но друзей у меня немного. Для вас я – Альберт.
Я на секунду заколебалась. В голове сработал старый инстинкт: «Не называй своего имени незнакомцам». Но я тут же отмахнулась от него. Это был Лейквуд, пригород, где все знали всех. И этот мужчина только что подарил мне розу.
Я переложила цветок в левую руку и вложила свою ладонь в его. Его рукопожатие было крепким, сухим и уверенным. Он не сжал мою руку слишком сильно, но и не держал её вяло – идеальный баланс силы и уважения.
— Селина, – ответила я, глядя на своё отражение в его очках.
Альберт не отпустил мою руку сразу. Он задержал её в своей ладони, словно взвешивая, пробуя на ощупь. Затем он медленно, почти театрально повторил моё имя, растягивая гласные, будто пробуя их на вкус, как дорогое вино.
— Се-ли-на... – произнёс он низким, вибрирующим голосом.
Уголок его рта пополз вверх, и на этот раз улыбка казалась не отрепетированной, а почти мечтательной.
— Какое редкое имя для наших краёв, – сказал он, и его голос приобрел тот самый бархатистый тембр, от которого у меня бежали мурашки. — В нём слышится шелест ночной листвы и блеск луны на тёмной воде. Селина... Древнее, как сама ночь, и прекрасное, как тайна, которую хочется разгадать.
Я почувствовала, как краска заливает лицо до самых ушей. Никто и никогда не говорил мне ничего подобного. Парни обычно говорили: «Клёвое имя, детка» или «Ты горячая, Селина». А это... Это было похоже на строки из старого романа, который я нашла бы на чердаке. Это было чрезмерно? Возможно. Театрально? Безусловно. Но, стоя здесь, в лучах умирающего солнца, с красной розой в руке, я хотела верить в эту сказку. Мне хотелось быть «тайной», а не просто дочерью-неудачницей, вернувшейся в мамин дом.
— Вы ещё и поэт, Альберт? – спросила я, пытаясь скрыть смущение за лёгкой иронией, высвобождая свою руку из его плена.
— Всего лишь скромный служитель иллюзий, – он снова чуть поклонился, но его взгляд, я чувствовала это кожей, оставался прикованным ко мне. — Красота вдохновляет на слова даже немых.
Тишина снова повисла между нами, но теперь она была густой, наэлектризованной. Солнце почти скрылось за домами, и тени от фургона и деревьев стали длинными, поглощая улицу. Фонари ещё не зажглись, и в этих сумерках фигура Альберта казалась более внушительной, почти мистической.
Я бросила взгляд на свой телефон, проверяя время. Мать, наверное, уже начала свой вечерний ритуал с телевизором и вином, и, если я не вернусь до темноты, начнутся вопросы. Или, что хуже, ругань.
— Мне... мне пора, – сказала я, делая маленький шаг назад. Это далось мне с трудом. Странное притяжение этого человека держало, как невидимый поводок. — Рада была познакомиться с вами, Альберт. Спасибо за цветок. И за представление. Было... необычно.
Альберт стоял неподвижно, руки опущены вдоль тела, чёрная шляпа снова покоилась на его голове.
— Удовольствие было моим, Селина, – ответил он. — Надеюсь, наши пути ещё пересекутся в этом тихом городке. Лейквуд тесен.
Я хмыкнула, вспомнив его почти неудавшийся трюк с исчезновением платка.
— Удачи с фокусами, – бросила я на прощание, уже поворачиваясь, чтобы уйти. Затем, не удержавшись, оглянулась через плечо и подмигнула ему: — И постарайтесь, чтобы ваши ассистентки больше не исчезали. Хороших помощниц нынче трудно найти.
Это была шутка. Лёгкая, ни к чему не обязывающая колкость, призванная сгладить неловкость прощания. Я не видела, как при этих словах замерла улыбка на лице Альберта. Как его плечи едва заметно напряглись под чёрной шёлковой тканью рубашки.
— Я учту, – донесся до меня его голос. Он звучал глуше, словно он говорил это не мне, а самому себе. — Постараюсь быть... аккуратнее.
Я махнула рукой, не оборачиваясь, и зашагала вверх по улице, стуча кедами по асфальту. Роза в руке казалась горячей, словно она впитала тепло его прикосновения. Я шла и улыбалась своим мыслям, чувствуя странный душевный подъём. Впервые за долгое время я ощущала себя живой, замеченной, интересной.
Я не видела, что Альберт не сдвинулся с места. Он стоял у своего чёрного фургона, сливаясь с наступающей темнотой. Он не стал продолжать загрузку, не сел за руль. Он просто стоял и смотрел вслед. Его голова в цилиндре медленно поворачивалась, следуя за удаляющейся фигуркой девушки с огненно-рыжими волосами. Чёрные очки скрывали выражение его глаз, но, если бы кто-то осмелился заглянуть под них в этот момент, он увидел бы не только теплоту и восхищение. Он увидел бы жадный, расчётливый взгляд коллекционера, который обнаружил редкий экземпляр бабочки и теперь мысленно примеряет, на какую булавку её лучше насадить.
Улыбка медленно сползла с его лица, обнажив что-то жёсткое и хищное.
— Селина... – прошептал он одними губами, пробуя имя снова, но теперь без всякой поэзии. Теперь это звучало как запись в каталоге.
Он смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в вечерних тенях, пока она не свернула за угол, исчезнув из виду. Только тогда Альберт позволил себе глубоко вдохнуть, втягивая в себя оставленный ею шлейф запаха – шоколадного шампуня и юной надежды. Он медленно снял очки и аккуратно протёр их тем самым красным платком, который она так дерзко выкрала. Щёлкнул замок водительской двери. Чёрный фургон ожил, заурчал мотором, как большой зверь, проснувшийся от спячки, и медленно покатился по улице, но не вслед за ней, а в противоположную сторону. Пока что.