𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 2
Тишина, повисшая на кухне, была густой и липкой, словно пролитый на линолеум кленовый сироп, который никто не удосужился вытереть. Мать не сказала «да». Она вообще редко говорила прямые вещи, предпочитая оставлять собеседника барахтаться в догадках, но её молчание, сопровождаемое тяжёлым вздохом и тем, как она потянулась за пачкой сигарет, было красноречивее любого словесного приглашения. Я поняла: меня не выгонят. По крайней мере, сегодня.
Облегчение, которое я должна была испытать, смешалось с запахом пепла в воздухе. Я стояла посреди кухни и чувствовала себя не дочерью, вернувшейся в отчий дом, а нежеланным квартирантом, которого терпят лишь из вежливости или лени.
— Мам, – начала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Я выпрямила спину, игнорируя ноющую боль в плечах после долгой дороги. — Я не собираюсь сидеть у тебя на шее. Это временно. Пару месяцев, может, пять-шесть.
Мать сидела на высоком барном табурете с потрескавшейся виниловой обивкой у окна. Солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, чертил на её лице полосы, подчёркивая глубокие морщины вокруг рта и усталость под глазами. Она даже не повернулась. Её взгляд был прикован к чему-то на улице – может, к соседской собаке, а может, к пустоте.
— Я найду работу, – продолжила я, чувствуя необходимость заполнить пустоту словами, оправдаться за своё существование здесь. — В кафе или в мотеле. Мне всё равно. Я буду откладывать каждый цент. Как только наберётся на залог за квартиру – я съеду. Обещаю.
Мать медленно выдохнула дым в сторону москитной сетки. Её плечи чуть дрогнули, и она издала короткий, сухой смешок. Она наконец повернула голову, но посмотрела не в мои глаза дочери, а куда-то в район моих ключиц, словно оценивая дешевизну моей одежды.
— Ага, конечно, – бросила она, снова отворачиваясь к окну и стряхивая пепел в пустую кофейную чашку. — Как скажешь.
В этом «Как скажешь» было столько яда и столько безразличия, что у меня перехватило дыхание. Это не было согласием, это было снисходительное разрешение ребёнку верить в свои фантазии. Мать не верила в меня. Она уже написала сценарий моей неудачи и теперь просто ждала, когда начнутся титры.
Я стиснула зубы так сильно, что желваки заходили ходуном. Раньше, пару лет назад, я бы сорвалась. Начала бы кричать, доказывать, плакать, пытаясь выбить хоть каплю материнской поддержки. Но та Селина осталась в прошлом. Нынешняя Селина знала цену словам и цену молчанию.
— Спасибо, – сухо бросила я, ставя точку в разговоре, который не имел смысла.
Я развернулась на пятках, подошвы кед скрипнули по потёртому полу, и направилась в коридор, к лестнице, ведущей на второй этаж. Дом пах так же, как и в день моего отъезда: смесью дешёвого освежителя воздуха с ароматом лаванды, старой пыли и въевшегося в обои табачного дыма. Ступеньки привычно застонали под весом – третья снизу и пятая сверху, – как старые знакомые, приветствующие моё возвращение своим ворчанием.
Поднимаясь, я чувствовала, как в груди нарастает комок. Моя комната. Моё убежище. Место, где я провела свои подростковые годы, мечтая о побеге, слушая рок-н-ролл и заклеивая стены плакатами, чтобы спрятаться от реальности. Я знала свою мать. Знала её практичность, граничащую с жестокостью. Но какая-то наивная, детская часть души всё ещё надеялась увидеть знакомый беспорядок: книги на полках, старого плюшевого медведя на кровати, наклейки на зеркале.
Я остановилась перед белой дверью, краска на которой местами облупилась, обнажая серое дерево. Глубокий вдох. Рука легла на холодную латунную ручку. Я толкнула дверь и шагнула внутрь.
Комната встретила меня гулкой тишиной и запахом застоявшегося воздуха. Надежда умерла мгновенно, тихо и безболезненно. Моя спальня была практически пуста. Это было похоже на вырванную страницу из книги – текст исчез, осталась лишь белая бумага. Исчезла моя кровать с кованым изголовьем. Исчез комод, который я когда-то сама перекрашивала в ярко-синий цвет. Не было ни полок с книгами, ни плакатов – лишь светлые прямоугольники на обоях там, где они висели годами, как призрачные напоминания о том, что здесь кто-то жил. Даже шторы были другие – какие-то тяжёлые, тёмно-коричневые тряпки, которые, вероятно, валялись в кладовке лет десять. Всё, что осталось, выглядело сиротливо и убого. У дальней стены, там, где раньше стояла широкая кровать, теперь жался скромный, продавленный диван с обивкой неопределённо-бежевого цвета. Рядом, у окна, стоял старый письменный стол – единственный свидетель моих школьных лет, весь исцарапанный и в пятнах от чернил, – и простой деревянный стул.
Всё. Больше ничего.
Я прошла на середину комнаты, оставив чемодан у порога. Горечь накатила волной, горячей и едкой. Она подступила к горлу, заставляя глаза щипать. Мать не просто освободила пространство, она стёрла меня из этого дома. Как только за мной закрылась дверь три года назад, эти вещи, вероятно, тут же отправились на распродажу или в благотворительный магазин. Это было послание: «Ты ушла, и твоего места здесь больше нет».
Я закрыла глаза и сжала кулаки. «Не смей», – приказала я себе. — «Не смей лить слёзы из-за старой мебели. Это просто вещи. Дерево, ткань, пластик. Ты здесь не ради воспоминаний. Ты здесь, чтобы выжить».
Я открыла глаза. Прошлое осталось в прошлом. Если мать хотела сделать мне больно, показав, насколько я ей безразлична, что ж, пусть. Это только добавит топлива в тот костёр, что горел внутри меня. Больше я себя в обиду не дам. Ни матери, ни жизни, ни кому бы то ни было ещё.
Я решительно подошла к чемодану, расстегнула молнию и начала доставать свои немногочисленные пожитки. Этот процесс стал актом присвоения территории. На продавленный диван полетела стопка одежды: пара джинсов, несколько футболок с принтами музыкальных групп, тёплый свитер крупной вязки, который спасал холодными ночами в автобусах. Я аккуратно разгладила их руками, словно пытаясь передать им часть своего тепла. На стол, прямо на царапину в виде сердца, которое я вырезала циркулем в восьмом классе, поставила свою косметичку. Рядом легла расчёска с запутавшимися в ней рыжими волосками и будильник, который тикал слишком громко, но зато никогда не подводил. Из бокового отделения я достала самое ценное – потрёпанную книгу в мягкой обложке, детектив в стиле нуар, зачитанный до дыр, и маленькую фоторамку. На фото была не семья. Там была я и моя школьная подруга, смеющиеся на фоне какого-то парка аттракционов. Это был осколок времени, когда всё казалось проще. Я поставила рамку так, чтобы она смотрела в центр комнаты, как маленький маяк нормальности. Комната всё ещё выглядела пустой, как тюремная камера, но теперь это была моя камера.
Закончив с вещами, я огляделась. Полумрак давил. Эти ужасные коричневые шторы превращали середину дня в сумерки, создавая атмосферу склепа. Мне нужен был свет. Нужно было увидеть мир снаружи, чтобы напомнить себе, что этот дом не весь мир, а лишь крошечная точка на карте, из которой я обязательно выберусь.
Я подошла к окну. Ткань штор была пыльной и грубой на ощупь. Резким движением, в котором выплеснулась вся моя злость и решимость, я распахнула их в стороны. Кольца с визгом проехались по карнизу. Яркий, бесцеремонный свет полуденного солнца ворвался в комнату, мгновенно высветив танцующие в воздухе пылинки. Он ударил в глаза, заставив поморщиться и сощуриться. Я подняла руку, прикрывая лицо, и привычным жестом откинула назад свои густые рыжие волосы, которые огненным каскадом рассыпались по спине. Я моргнула, привыкая к яркости, и посмотрела вниз, на улицу.
Через дорогу стояли соседские дома. Аккуратные газоны, подстриженные кусты, подъездные дорожки, на которых блестели бока семейных седанов и пикапов. Где-то вдалеке лаяла собака, слышался гул газонокосилки – звук бесконечной, скучной, но такой желанной стабильности. Там, за стеклом, текла жизнь. Жизнь, в которой люди покупали продукты на неделю, планировали барбекю на выходные и не боялись возвращаться домой.
Я продолжала стоять у окна, впитывая кожей жар, исходящий от нагретого подоконника. Мой взгляд, сначала блуждавший по геометрии крыш и лужаек, постепенно начал фокусироваться на деталях, которые, казалось, были выжжены в памяти. Этот район был капсулой времени. За те годы, что я отсутствовала, здесь, казалось, не изменилось ровным счётом ничего, кроме, может быть, высоты клёнов, высаженных вдоль тротуара.
Взгляд скользнул влево, к дому с бледно-желтым сайдингом и идеально подстриженными кустами гортензии. Дом миссис Крамбл. Старуха, вероятно, всё ещё была жива и всё так же сидела на своей веранде, осуждающе провожая взглядом каждую проезжающую машину. А чуть дальше, за высоким забором, виднелась крыша дома, где жила семья Миллеров. Я помнила их сына, пухлого мальчика, который вечно таскал с собой бейсбольную перчатку, надеясь, что кто-то позовёт его играть. Интересно, он всё ещё здесь? Или вырвался, уехал в колледж, стал менеджером среднего звена в каком-нибудь мегаполисе?
Но больше всего моё внимание притягивал двухэтажный дом через дорогу, выкрашенный в спокойный серый цвет, с белыми ставнями и качелями на крыльце.
Дом Эшли.
Сердце пропустило удар. Эшли. Девочка с той самой фотографии, что теперь стояла на пустом столе. Они были не разлей вода с детского сада. Вместе учились кататься на велосипедах, сдирая колени об этот самый асфальт, вместе пробовали первую сигарету, украденную у отца Эшли, прячась за гаражами, вместе мечтали о том, как однажды купят кабриолет и уедут в Калифорнию. Они были двумя половинами одного целого, пока выпускной класс не провёл между ними невидимую, но непреодолимую черту. Эшли поступила в университет штата, на факультет маркетинга. У неё был план, стипендия и парень-капитан футбольной команды. У меня был только гнев на мать, плохие оценки и желание исчезнуть. Мы перестали общаться не из-за ссоры, а из-за тишины, которая медленно заполняла пространство между звонками, пока те совсем не прекратились.
— Интересно, ты там? – прошептала я, прижимаясь лбом к тёплому стеклу.
Мне безумно хотелось увидеть Эшли. Просто узнать, как она. Счастлива ли? Сбылись ли её мечты о нормальной жизни, или она тоже застряла в каком-то своём аду? Но страх останавливал. Что бы я ей сказала? Привет, я вернулась, потому что у меня ничего не вышло, и я живу в своей старой комнате без мебели?
Я резко отвернулась от окна. Хватит. Если продолжу стоять здесь и жалеть себя, то превращусь в мать – женщину, которая смотрит на жизнь через стекло, но никогда не участвует в ней. Мне нужно было проветриться. Ощутить почву под ногами. И, что самое важное, убраться из этого дома, пока тишина не стала удушающей или пока мать не решила подняться наверх со своими ядовитыми комментариями.
Я быстро переоделась. Сняла дорожные штаны и натянула потёртые, но любимые джинсы, которые идеально сидели на бёдрах, и простую серую футболку. Сверху накинула лёгкую фланелевую коасную рубашку в клетку, но не стала застёгивать, оставив рукава закатанными до локтей. Кеды на ноги, телефон в карман – готово.
Спускаясь по лестнице, я старалась ступать тихо, но старое дерево предательски скрипело. На кухне всё так же висел сигаретный дым.
— Я уйду ненадолго! — крикнула я, не заходя в кухню, уже взявшись за ручку входной двери. — Прогуляюсь.
Ответа я не ждала. Да и нужен ли он был?
Выйдя на крыльцо, я полной грудью вдохнула тёплый воздух. Пахло скошенной травой, разогретым асфальтом и бензином – вечный запах американского лета. Солнце заливало улицы густым, золотисто-медовым светом, который делал всё вокруг обманчиво красивым.
Я сбежала по ступенькам и направилась вниз по улице.
Город жил своей ленивой жизнью. Мимо проехал огромный пикап «Форд», из открытых окон которого гремело кантри. Водитель, мужчина в бейсболке, лениво махнул мне рукой – привычка жителей маленьких городков здороваться со всеми подряд, даже если не узнаёшь человека. Я лишь кивнула в ответ.
Улицы были широкими, созданными для автомобилей, а не для пешеходов. По обе стороны тянулись аккуратные газоны, на которых лениво вращались разбрызгиватели, выбрасывая в воздух радужные веера воды. Американские флаги, висевшие почти на каждом втором крыльце, безвольно обвисли в отсутствии ветра. Где-то вдалеке слышался стук баскетбольного мяча об асфальт и детские крики. Всё это выглядело как декорация к фильму о счастливой жизни. Но я знала изнанку. Знала, что за этими идеальными фасадами скрываются кредиты, измены, алкоголизм и бесконечное одиночество. Как в доме моей матери.
Я шла без конкретной цели, просто позволяя ногам нести меня к центру города. Мимо проплывали знакомые ориентиры: старая баптистская церковь с белым шпилем, круглосуточный магазинчик 7-Eleven, где они с Эшли когда-то покупали «Слурпи», заброшенная автомойка, которая теперь поросла сорняками. Постепенно жилые кварталы сменились более оживлённой улицей. Здесь было больше бетона, больше вывесок. Столбы линий электропередач, чёрные от времени и пропитки, тянулись вдоль дороги, как часовые. Они были густо утыканы скобами от степлера – следами нескольких тысяч объявлений, которые висели здесь десятилетиями: «Продам гараж», «Даю уроки гитары», «Потерялась кошка».
Взгляд скользил по ним равнодушно, пока не зацепился за что-то свежее. На одном из столбов, прямо на уровне моих глаз, висел лист бумаги. Он не был пожелтевшим от солнца или размытым дождём, как остальные. Белая бумага ярко выделялась на фоне тёмного дерева, трепеща от потока воздуха проезжающих мимо машин. Что-то в этом листе заставило меня остановиться. Может быть, крупный, жирный шрифт заголовка, который кричал о беде. А может, лицо на чёрно-белой фотографии.
Я подошла ближе, щурясь от солнца. Это было не объявление о распродаже и не реклама стрижки газонов. От документа веяло холодом, несмотря на жару. Это была фотография парня. Обычного парня, может, чуть младше меня, или ровесника. Он улыбался той натянутой улыбкой, какой улыбаются для школьного альбома – слегка смущённо, стараясь выглядеть круто. Но глаза... даже на плохой ксерокопии его глаза казались живыми.
Я начала читать текст, и странное чувство тревоги зашевелилось в животе.
ПРОПАЛ ПОДРОСТОК.
ИМЯ ПРОПАВШЕГО:
Рональд Марси.
ВОЗРАСТ: 18 лет.
РОСТ: 169 см.
ВЕС: 75 кг.
ВОЛОСЫ: Короткие каштановые.
ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ:
Родинка над губой.
ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
Рональда Марси в последний раз видели выходящим из кинотеатра «Синеплекс» 3 августа 2012 г. Объявлен пропавшим без вести сотрудниками полиции после двух недель поиска. Если вам что-то известно о том, где он может быть, сообщите по этому телефону...
Я оторвала взгляд от чёрно-белого лица Рональда Марси, чувствуя, как холодок пробежал по спине, несмотря на душный день. Сделала шаг назад, словно сам столб был заразным, и взгляд невольно метнулся к следующей деревянной опоре, стоящей в десяти ярдах. Там тоже что-то белело.
Ещё одна листовка. Ещё одно лицо.
ПРОПАЛА ДЕВУШКА.
Джессика Райли. 16 лет. Улыбчивая блондинка с брекетами.
Я посмотрела дальше. Следующий столб. И ещё один через дорогу. И на кирпичной стене аптеки. Весь этот чёртов проспект был превращен в бумажное кладбище. Это было похоже на какую-то гротескную галерею, выставленную на всеобщее обозрение под палящим солнцем.
Я шла от столба к столбу, и внутри всё сжималось. Пухлый мальчик в очках, женщина средних лет, которая, судя по описанию, вышла за молоком и не вернулась, молодой парень-автомеханик. Десятки лиц. Десятки жизней, просто испарившихся в воздухе.
— Какого чёрта здесь происходит? – прошептала я одними губами.
Теперь звенящая тишина города, которая поначалу казалась просто ленивой сонливостью провинции, приобрела зловещий оттенок. Это была не скука. Это был страх. Вот почему улицы были так пустынны. Вот почему водители не задерживались на перекрёстках, а пешеходов почти не было видно. Город словно вымер, или, скорее, затаился, спрятавшись за двойными замками и задернутыми шторами. За три года моего отсутствия это место превратилось из скучного пригорода в зону бедствия, только без сирен и лент ограждения. Здесь царила тихая, ползучая паника.
Я почувствовала себя неуютно, словно на меня смотрели сотни невидимых глаз из-за затемнённых окон домов. Желание прогуляться и вспомнить прошлое мгновенно испарилось, уступив место инстинкту самосохранения. Я развернулась, решив, что душный дом и пассивная агрессия матери – это меньшее из зол по сравнению с этой давящей атмосферой неизвестности.
Я пошла обратно той же дорогой, ускорив шаг. Тени от деревьев становились длиннее, превращаясь в когтистые лапы, тянущиеся к дороге. Я старалась не смотреть на столбы, но периферийным зрением всё равно выхватывала слова: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», «ПОМОГИТЕ НАЙТИ», «ПРОПАЛ».
Свернув на более тихую улицу, ведущую к знакомому кварталу, я вдруг замедлила шаг.
Впереди, у обочины, припаркованный наполовину на тротуаре, стоял чёрный фургон. Он выглядел чужеродным элементом среди аккуратных седанов и семейных минивэнов. Громоздкий, с матовой краской, местами покрытой дорожной пылью, он напоминал огромного спящего жука. Но внимание привлёк не сам автомобиль, а небольшая толпа, собравшаяся вокруг него.
Это были дети. Пятеро или шестеро, разного возраста, от семи до двенадцати лет. Их велосипеды валялись рядом на траве, колёса всё ещё лениво крутились. Дети стояли полукругом, заворожённо глядя на человека, который возвышался над ними.
Я прищурилась, подходя ближе, но стараясь держаться в тени раскидистого дуба.
Человек был странным. Даже для эксцентричного уличного артиста он выглядел... чрезмерно. На нём была высокая чёрная шляпа-цилиндр, словно из старых иллюстраций к «Алисе в Стране чудес», но потрёпанная и лишенная лоска. Лицо его было скрыто под слоем белого театрального грима, превращавшего кожу в безжизненную маску. Глаза прятались за тёмными очками, непроницаемыми, как два чёрных провала. Его одежда была странной смесью элегантности и небрежности: свободная чёрная шёлковая рубашка, расстегнутая у ворота, из-под которой виднелся высокий ворот красной водолазки, плотно облегающей шею. Чёрные прямые брюки завершали образ. Он двигался с какой-то порывистой грацией, напоминая марионетку, которую дёргает за ниточки невидимый кукловод.
— ...и вуаля! – донёсся до меня его голос, слегка хрипловатый, театральный.
Фокусник сделал резкое движение рукой, и из воздуха, казалось, появилась монета, которую он тут же «проглотил», заставив детей ахнуть и рассмеяться.
Несмотря на общую тревогу в городе, эта сцена казалась островком нормальности. Дети смеялись. Мужчина, хоть и выглядел жутковато, явно старался их развлечь. В этом было что-то ностальгическое, напоминающее о ярмарках, которые приезжали в город, когда я сама была маленькой.
— А теперь, – провозгласил он, поднимая руки вверх, — для моего следующего трюка мне понадобится... абсолютная тишина!
Он начал хлопать себя по карманам, сначала с уверенностью, затем с нарастающим беспокойством. Его движения стали суетливыми. Он похлопал по груди, проверил карманы брюк, заглянул даже в свой цилиндр.
— Куда же он делся? – пробормотал он, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность, которая на секунду разрушила его сценический образ. — Мой платок... Красный, шёлковый... Он был только что здесь.
Дети захихикали. Они переглядывались, прикрывая рты ладошками. Фокусник крутился на месте, оглядываясь по сторонам, его тёмные очки сканировали асфальт.
— Ты не видел? – обратился он к самому маленькому мальчику. — Такая красная тряпочка, очень непослушная.
Я, стоявшая чуть поодаль, улыбнулась. Ситуация была комичной. Великий маг потерял свой реквизит. Но тут мой взгляд упал на вихрастого мальчишку лет десяти в полосатой майке, который стоял с краю. Он едва сдерживал смех, а из заднего кармана его шорт предательски торчал уголок ярко-красной ткани.
Маленький воришка. Я узнала этот взгляд – смесь страха и восторга от собственной дерзости. Я сама была такой же пару лет назад.
Фокусник начал хмуриться. Его улыбка дрогнула, и на мгновение, всего на долю секунды, мне показалось, что из-под маски добродушного клоуна проглянуло что-то тёмное, раздражённое и опасное. Он шагнул к детям, и его пальцы в чёрных перчатках сжались.
Нужно было вмешаться. Просто чтобы разрядить обстановку и не дать пацану попасть в неприятности из-за глупой шутки. Я бесшумно отделилась от дерева. Подошла к группе сзади, пока фокусник отвлёкся, заглядывая под бампер своего фургона. Поравнялась с мальчишкой в полосатой майке. Тот был слишком увлечён созерцанием спины фокусника, чтобы заметить меня. Лёгкое движение руки и красный шёлк скользнул из кармана мальчика в мою ладонь. Пацан даже не шелохнулся.
— Кхм, – громко кашлянула я, привлекая внимание.
Фокусник резко обернулся. Дети вздрогнули и повернули головы.
Я стояла с улыбкой, держа красный платок двумя пальцами, словно это была пойманная за хвост мышь.
— Мистер Фокусник, – произнесла я, подходя ближе. — Ваша магия, кажется, совсем развеселилась и вышла из-под контроля. Этот платок каким-то чудесным образом оказался у меня в кармане, пока я проходила мимо. Видимо, он решил сбежать от вас.
Я протянула ему платок, глядя прямо в его тёмные очки. Мальчишка в полосатой майке охнул и схватился за свой карман, понимая, что его «добыча» исчезла. Он уставился на меня с благоговейным ужасом и восхищением.
Фокусник замер. Он медленно перевёл взгляд с платка на меня, затем на притихшего мальчика, и снова на меня. Под слоем грима было невозможно прочитать его эмоции, но уголок его рта дёрнулся. Он всё понял. Он понял, что ребёнок украл платок, и понял, что эта рыжеволосая девушка только что обокрала вора, спасая ситуацию.
Напряжение, висевшее в воздухе секунду назад, растворилось. Хмурое выражение исчезло, сменившись широкой, почти приторной улыбкой, обнажившей ряд зубов.
— Ох, это надо же! – воскликнул он, всплёскивая руками и принимая платок. Его пальцы в перчатках на мгновение коснулись моих пальцев. — В самом деле, перестарался с заклинанием левитации! Вечно они разлетаются кто куда.
Он отвесил мне шутливый, преувеличенно глубокий поклон, сняв цилиндр и прижав его к груди.
— Благодарю вас, милая леди, – его голос стал мягким, бархатистым. — Вы спасли финал моего представления. И, – он чуть наклонился ко мне, понизив голос так, чтобы слышала только я, — у вас отличная реакция.
Он выпрямился и, повернувшись к детям, которые всё ещё стояли с открытыми ртами, громко объявил:
— И вот, друзья мои, смертельный номер! Исчезновение красного платка... на этот раз по-настоящему!
Я отступила назад, скрестив руки на груди. Я всё ещё улыбалась, но где-то внутри, под рёбрами, снова зашевелилось то самое чувство тревоги, которое охватило меня при виде листовок. Было что-то в этом мужчине... что-то в том, как он смотрел сквозь эти чёрные линзы... Но дети снова засмеялись, захлопали в ладоши, и наваждение рассеялось. Это просто городской сумасшедший, решила я. Странный, нелепый, но безобидный. В конце концов, в таком городе, полном пропавших людей, фокусник – это, наверное, самое меньшее, чего стоит бояться.
Или нет?