𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 1
Я никогда по-настоящему не верила в ностальгию. Она всегда казалась мне чем-то выдуманным – сентиментальной болезнью людей, которые боятся двигаться дальше. Но когда жёлтое, уставшее такси свернуло с хайвея I-70 на выезд 264, и перед нами выросла зелёная табличка с белыми, чуть выцветшими буквами: «Лейквуд. Добро пожаловать!», – меня накрыло. Это был не удар. Удар – это резко, больно, точечно. А то, что случилось со мной, больше походило на волну. Грязную, горячую, липкую волну, поднявшуюся где-то из глубины груди и прокатившуюся по всему телу. Она состояла из запахов: пыль, старая выжженная трава, нагретый солнцем асфальт и тот самый, ни с чем не сравнимый аромат Колорадо, который невозможно спутать ни с одним другим и который я почти стерла из памяти за три года – хвоя и сухой зной. Запах лета, которое никогда не заканчивается и никогда не прощает.
Стоял август. Сухой сезон. Здесь он всегда ощущался особенно остро, будто сама земля отказывалась дышать. Даже воздух казался застывшим, плотным, как мутное стекло в окне заброшенного дома. В Форт-Коллинс, оставшемся далеко позади, жизнь всё ещё бурлила: студенты, велосипеды, шумные кофейни, разговоры до рассвета. А здесь, всего в ста пяти километрах оттуда, время словно свернули в тугой узел и бросили в пыль. Было тихо. Не уютно, не спокойно – а тревожно тихо, как бывает за несколько секунд до громкого хлопка.
Такси прокашлялось на светофоре на Колфакс-авеню. Авеню выглядела точно так же, как в мой последний день перед отъездом: те же трещины на асфальте, те же унылые фонари, те же вывески, пережившие больше жизней, чем большинство людей. Яркие, выцветшие буквы «Мотель Голден Скай» всё ещё цеплялись за внимание, словно отчаянно не желали быть забытыми. Говорили, что там постоянно торчит тот симпатичный парень из круглосуточного 7-Eleven, предмет коллективных вздохов и глупых фантазий. У меня не было ни малейшего желания проверять, правда ли он всё ещё там. Я просто проехала мимо – как призрак, проплывающий мимо собственной могилы.
Три года назад я уехала отсюда. Хотя, если быть честной с самой собой, я сбежала. Сбежала от этого вязкого молчания, от одинаковых улиц и одинаковых разговоров, от ощущения, что каждый мой шаг здесь заранее предсказуем. Я искала спасение в учебных кампусах, в лекциях, дедлайнах и людях, которым было всё равно, кто я и откуда. Но, как любил повторять мой отец с полушутливой усмешкой: «Дорогая, ты можешь уехать из Лейквуда, но ты никогда не убежишь от его почтового индекса». И вот я вернулась. Не по своей воле. Не потому что захотела. А потому что некоторые долги жизнь всегда требует оплатить.
Чем глубже мы заезжали в жилые кварталы, тем сильнее меня накрывало ощущение дешёвого киношного Вудсборо. Идеальные белые дома, обшитые сайдингом, идеальные газоны – такие зелёные и ровные, будто их поливали не водой из Снэкейк-Крик, а слезами самой Девы Марии. Симметричные кусты, аккуратные подъездные дорожки, по которым никогда не проезжал трак с грязными шинами. Всё здесь было слишком правильным. Слишком нормальным. Это был фасад. Всегда фасад. Каждая деталь словно кричала о навязчивой, пресной благопристойности. Мне казалось, что стоит только опустить стекло и я услышу приглушённые голоса соседей, обсуждающих новый вкус кленового сиропа или вчерашний матч по софтболу между Лейквудскими тиграми и Золотистыми пумами. Но сегодня я не слышала ничего. Только хриплое дыхание такси и глухой стук собственного сердца, который, казалось, был громче, чем шум всех самолётов, заходящих на посадку в Денвере.
Тишина тянулась слишком долго. Она стала неловкой – такой, от которой хочется прочистить горло, пошевелиться, сделать хоть что-нибудь, лишь бы доказать, что ты всё ещё жив. Я заметила, как таксист украдкой посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Его глаза на секунду задержались на моём отражении – рыжие волосы, бледное лицо, слишком внимательный, слишком напряжённый взгляд. Он тут же отвернулся, словно боялся, что я поймаю его на этом.
Машина снова прокашлялась, будто разделяя наше общее неудобство. И тогда он не выдержал.
— Чёртова тишина, да? – пробормотал он скорее себе, чем мне, и протянул руку к приборной панели. — Вы не против, если я включу?
Щёлк.
Радио ожило не сразу. Сначала – треск, шорох, короткий визг, словно кто-то резко сорвал пластырь. Потом голоса. Они ворвались в салон такси, как гости, которых никто не звал, но которые всё равно разулись в прихожей и устроились на кухне.
— …и если вы только что к нам присоединились, это утреннее шоу The Morning Drive на KDEN! – бодро говорил мужской голос, слишком энергичный для этого застывшего дня. — Сегодня среда, друзья, и, судя по пробкам, половина Денвера решила, что работать – это переоценённое удовольствие.
— Говори за себя, Марк, – тут же отозвался второй голос, женский, с лёгкой хрипотцой и улыбкой, которую было слышно даже сквозь динамики. — Я, между прочим, приехала вовремя. Хотя да, I-25 снова стоит. Кто бы мог подумать?
Таксист чуть расслабился. Я увидела, как его плечи опустились, будто радио действительно что-то исправило, рассеяло. Он прибавил громкость. Ведущие продолжали болтать – легко, беззаботно, словно мир за стенами студии был простым и понятным.
— В новостях: городской совет Денвера снова обсуждает проблему нехватки воды, – говорил Марк. — Сухой сезон, как-никак. Если вы планировали поливать газон сегодня днём – возможно, стоит передумать.
Я едва заметно усмехнулась.
— А ещё, – подхватила его напарница, — полиция сообщает о перекрытии нескольких улиц в районе Кэпитол-Хилл из-за аварии. Ничего серьёзного, но, ребята, будьте осторожны. И да, Марк, прежде чем ты спросишь – нет, это не из-за тебя.
— Вот чёрт, – фыркнул он. — А я уже надеялся.
Я слушала, как люди в студии обсуждают погоду, трафик, очередной бейсбольный матч «Рокиз», словно весь мир всё ещё двигался вперёд, не замечая, что в некоторых местах он давно остановился. Потом заиграла музыка. Какая-то старая песня – из тех, что крутят в обеденное время, чтобы никого не раздражать. Мягкий гитарный рифф, голос, полный фальшивого оптимизма. Я не узнала исполнителя, но знала это ощущение: песни, которые не цепляют, а просто существуют фоном, заполняя паузы между мыслями.
Таксист постучал пальцами по рулю в такт, будто пытался убедить себя, что всё нормально. Что он просто везёт пассажирку по обычному маршруту. Что этот город – такой же, как и все остальные. А я вдруг поймала себя на странной мысли: если прислушаться, если сделать радио чуть тише, то под музыкой всё равно пробивается тишина. Она никуда не делась. Она просто отступила на шаг, позволив этим голосам ненадолго выйти вперёд.
— Вы отсюда? – неожиданно спросил таксист, не отрывая взгляда от дороги.
Я замешкалась всего на секунду.
— Да, – ответила я.
Он кивнул, будто этого было достаточно. Будто он понял больше, чем я сказала.
— Люди здесь странные, – добавил он после паузы. — Не плохие. Просто… тихие.
Я не стала спорить. На радио тем временем начался рекламный блок – бодрый, приторный, с обещаниями скидок, новых автомобилей и идеальных улыбок. Потом ведущие вернулись, обсуждая какую-то национальную новость – очередной скандал в Вашингтоне, что-то о выборах, что-то о том, как страна снова разделилась на два лагеря. Слова текли мимо меня, не задевая. Всё это казалось бесконечно далёким.
Музыка смолкла, и ведущие попрощались, пообещав вернуться после перерыва. На короткую секунду между щелчком кнопки и следующей песней снова воцарилась тишина. И она была такой же плотной, такой же невыносимой, как прежде. Радио не спасло её. Оно лишь напомнило мне, насколько громкой может быть пустота.
Справа промелькнул парк. Тот самый. Где мы с Эшли, ещё в шестом классе, закопали «капсулу времени», поклявшись не открывать её до самого выпуска. Я резко отвернулась от окна. Не сейчас. Старые секреты в этом городе имели дурную привычку всплывать тогда, когда ты меньше всего был к этому готов. Как суслики – внезапно и из-под земли. Лейквуд никогда не был большим или примечательным. О нём не пишут песни и не снимают вдохновляющие фильмы. Это пригород-пустота, пригород-пауза. Но именно в таких местах и прячутся самые громкие скелеты в шкафах. Здесь не бывает нью-йоркской драмы – здесь бывает удушающая, подозрительная тишина.
Я заметила, что мои пальцы сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Мы ехали по Колсон-стрит – улице, будто специально спроектированной для фильмов слэшеров. Все дома одинаковые. Деревья вдоль тротуаров слишком высокие и слишком тёмные. Почтовые ящики выстроились в унылом, почти военном порядке. Я вспомнила, как три года назад уезжала отсюда под покровом ночи, не дождавшись рассвета. А теперь возвращаюсь в полдень, под беспощадным белым солнцем Колорадо, которое не смягчает, а лишь подчёркивает все трещины и изъяны. Это было не просто возвращение домой. Это было возвращение на место преступления – даже если официально его никогда не существовало.
— Окей, Селина. Ты сильная. Ты взрослая, – прошептала я, цепляясь за банальное клише из какого-то мотивационного ролика на Ютубе.
Когда я увидела наш дом – двухэтажный, бежевый, с крыльцом, на котором прошла половина моей жизни, – меня передёрнуло. Он больше не пытался притворяться идеальным. Краска облупилась, газон зарос сорняками, окна выглядели слепыми. Этот дом не был готов к фотографиям для риелторского сайта. Он выглядел усталым. Как и я.
Я попросила таксиста остановиться. Глубоко вдохнула. Выходить было страшно. Но я знала: если не сделаю этого сейчас – уеду и уже никогда не смогу остановиться.
Я открыла дверь.
Клик.
Горячий воздух Лейквуда обнял меня, как старый враг, притворяющийся другом. Я шагнула на Колсон-стрит, и моё возвращение в этот маленький, сонный ад стало реальностью.
— Дом, милый дом, – прошептала я, откидывая рыжие пряди с лица.
— Надеюсь, ты скучал по мне.
Я захлопнула дверь такси. Пора было доставать вещи. Открыла багажник, и яркий солнечный свет ударил по моему скудному, но тяжелому багажу. Один большой, поношенный чемодан на колесиках – он пережил со мной все три года бегства, став негласным символом моей временной свободы. И спортивная сумка с логотипом колледжа, который я так и не окончила. Моё доказательство неудачи. Я вытащила их, и колесики чемодана жалобно заскрипели по асфальту, нарушая эту проклятую, идеальную тишину Колсон-стрит. Мне показалось, что все соседи, прячущиеся за идеально чистыми занавесками, тут же приникли к стеклам. В таких городках ничего не происходит, пока не происходит всё.
Я подтащила чемодан к знакомой калитке. Низкий, деревянный забор, который всегда нуждался в ремонте. Я почувствовала легкий укол в груди – это было то самое, едва уловимое ощущение дома, которое приходило вместе с запахом гнилой древесины и старых, полинявших флагов на крыльце. Не стала искать ключ от калитки, который всегда валялся под камнем в форме лягушки. Вместо этого я просто толкнула её, и она, как всегда, открылась с глухим скрежетом, который звучал как музыкальная тема из низкобюджетного хоррора.
Я прошла по дорожке, по которой проходила тысячи раз: в школу, из школы, на свидания, от копов после той глупой вечеринки. Теперь я шла по ней, чувствуя себя туристом в собственной жизни. Каждый шаг был тяжёлым. Я волочила чемодан, и его колесики застревали в микротрещинах камня.
Вот и крыльцо. Две ступеньки. Деревянные, скрипучие. Я поднялась на первую, потом на вторую. И застыла. Моя рука зависла в воздухе, в дюйме от белой двери. А что, если никого нет? Эта мысль была как глоток свежего воздуха. А вдруг мама уехала? К своей подруге, к которой она иногда ездила на викенды. Тогда я могла бы проникнуть внутрь через заднюю дверь (ключ, надеюсь, всё ещё под ковриком). У меня было бы время, чтобы собраться с силами, придумать, что говорить. Нет... Глупая, саботажная мысль. Я чувствовала, что она дома. Она никуда не уезжает в августе. Нужно было позвонить. Сообщить, дать предупреждение, как это делают нормальные, вежливые люди. Но я не позвонила. Я не хотела слышать её голос и разочарование в трубке, слушать пресный анализ моей жизни: «Ну что, Селина? Не получилось? Я же говорила».
Неприязнь. Это была даже не неприязнь, а холодная, твёрдая, как этот камень под ногами, усталость. Я сбежала от этой жизни, от этих стен, от этого города. Я стремилась получить нормальное образование, которое даст мне билет в другую, чистую жизнь. И я почти добилась этого. Почти. Я вспомнила последние недели в колледже. Лицо декана, который говорил: «Мисс Уорд, мне очень жаль. Вы талантливы, но бизнес есть бизнес. У вас нет необходимой суммы для оплаты финального семестра. Мы вынуждены отчислить вас». Мне просто сказали проваливать, потому что я оказалась неплатежеспособной.
Деньги, что оставили отец и бабушка, мои сбережения от подработок в кофейне и доставке – всё ушло на то, чтобы купить мне эти три года свободы. Три года, которые закончились одним унизительным, официозным словом: «Проваливайте».
Я была неудачницей. Я не дотянула до финиша. И теперь я стояла здесь, на ступеньках, как блудный сын (точнее дочь), с пустыми карманами и полным чемоданом грязного белья.
Моя рука, потная и дрожащая, наконец нашла кнопку звонка. Я нажала. Звук был громким, чистым, по-американски приветливым:
Дин-Дон.
Я отступила на полшага, выпрямилась. Секунды потянулись, превращаясь в тягучие, как жвачка, минуты. Я прислушивалась к звукам внутри дома. Ничего. Только сверчки в траве и далёкий гул пролетающего самолета. Может, она всё-таки уехала? Но тут я услышала шаги. Медленные, нерешительные. Это был не легкий, бегущий шаг. Это был шаг человека, который не хочет, чтобы его беспокоили. Тишина. Затем я услышала характерный лязг металла. Цепочка. Старая цепочка, которую мать всегда держала на замке, с тех пор как... с тех пор как.
Дверь приоткрылась. Не сразу. Сначала это была лишь тонкая щель, через которую пробился слабый, желтоватый свет из прихожей. Из-за двери выглянуло знакомое лицо. Знакомое и чужое одновременно. Моя мать. Её темная, густая копна волос, которая всегда была её гордостью, теперь выглядела неухоженной и сбившейся. Под глазами тёмные, почти чёрные круги, которые не могли быть просто следствием бессонницы.
— Здравствуй, мама, – произнесла я, стараясь сделать голос ровным. Тут же натянула на себя безэмоциональную маску. Я не собиралась давать ей повода для жалости или, что ещё хуже, для осуждения. Впрочем, на первое даже не рассчитывала. Она никогда меня не жалела.
Дверь приоткрылась шире. Теперь я увидела её полностью. На ней был свободный голубой халат, на ногах резиновые тапочки. Одной рукой она держалась за ручку, словно опасаясь, что я ринусь внутрь, а в другой держала сигарету. Старая, дешёвая марка, которую она неизменно курила.
Она медленно, издевательски медленно, сделала глубокую затяжку. Выпустила тонкую струю дыма прямо в горячий, чистый воздух Колорадо, словно оскверняя его. И только потом прохладно проговорила, глядя сквозь меня, а не на меня:
— Не ожидала тебя увидеть.
— Сама не ожидала, что снова вернусь, – ответила я, не отводя взгляда.
— Тогда зачем вернулась, если не планировала? – спросила она. В её голосе не было ни злости, ни радости. Только сухая констатация факта, как в полицейском протоколе. Ни объятий, ни вопросов «Как ты?», ни даже «Ты голодна?». Только холодный, рациональный вопрос. Я была готова к этому «тёплому» приёму. Она не ждала объяснений, она ждала признания. И я знала, что должна ей его дать. Это было моё наказание, моя плата за провал. Все эти три года я жила с гордостью, что я вырвалась. Теперь я должна была проглотить эту гордость, пережевать её и выплюнуть ей прямо в лицо.
Я медленно сжала губы, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти. Смотрела ей в глаза, пытаясь найти хоть что-то, кроме этой пустой, равнодушной темноты. Не нашла.
— Меня отчислили, мама, – произнесла я. Мой голос звучал сухо.
Она не моргнула. Продолжала держать сигарету, дым от которой поднимался тонкой, извилистой струйкой.
— Из колледжа. Я не смогла оплатить дальнейшее обучение.
Вот и всё. Катастрофа объявлена. Самое страшное, что я могла ей сказать. Это было не просто признание финансовой проблемы. Это было признание того, что моя американская мечта – моя личная, выстраданная мечта о жизни вне Лейквуда – лопнула, как дешёвый воздушный шарик.
Секунды после моего признания были самыми длинными в моей жизни. Я ждала взрыва, криков, осуждающего монолога. Вместо этого из её горла вырвался звук. Хриплый, сухой смех. Безрадостный. Звук, который мог издавать старый, ржавый мотор или треснувшее дерево. Смех, пропитанный дымом и цинизмом.
— Ожидаемо, – процедила она сквозь клубы дыма. — Я знала. Просто вопрос времени. Ты думала, деньги растут на деревьях? Твой отец был романтик, и бабушка тоже. Но они забыли научить тебя главному: реальность – это тот ещё кошмар.
Слова ударили не больно, а точно. Как пуля. Я почувствовала, что мои колени дрожат, но я стояла прямо, не давая ей ни единого шанса увидеть, как этот удар меня выбил.
Её взгляд, наконец, опустился с моего лица и упал на чемодан. Ручка чемодана была сжата в моей руке. Это было единственное, за что я сейчас держалась. Она сделала ещё одну затяжку. Дым снова вырвался, но на этот раз её голос звучал с высокомерной, утвердительной интонацией. Это был не вопрос, а приговор.
— Поэтому ты вдруг решила вспомнить обо мне. Сложись всё иначе, получила бы свой диплом, осталась бы в этом своём солнечном раю и не приехала бы вовсе.
Это была чистая, некрасивая правда. Мне нечего было возразить. Если бы у меня были деньги, я бы нашла подработку получше, спала бы в библиотеке, жила бы в картонной коробке – сделала бы всё, что угодно, лишь бы не возвращаться сюда, на Колсон-стрит в Лейквуд. Я промолчала, поджав губы. На языке был привкус пыли и горькой обиды.
Она постояла ещё какое-то время, просто глядя на меня, на мой позор, который она несомненно смаковала. Это была её победа. Маленькая, грязная победа, которая была для неё ценнее золота. Наконец, она медленно отвела руку от косяка двери, открывая её пошире. Я почувствовала слабый, затхлый запах, смесь сигаретного дыма, старого кофе и, возможно, плесени – запах дома.
— Заходи, раз уж ты здесь, – бросила она, не повышая голоса. — Я не такая плохая, как ты думаешь.
Я знала, что это ложь. И она знала, что я знаю. Это была просто формальность, не более. Она тут же добавила, и в её голосе прозвучала нотка того самого цинизма, который всегда меня добивал:
— По лицу твоему вижу, как я тебе противна. Не пытайся это скрывать. Ты всегда была плохой актрисой, Эмбер.
Я не стала спорить. Имя, которое она назвала, было не моим. Эмбер была моей двоюродной сестрой, которая уехала в Китай десять лет назад и с тех пор ни разу не позвонила. Моё имя было Селина. Но я поняла, что она сделала это нарочно. Это был её способ показать, насколько я для неё незначительна – настолько, что она даже не потрудилась вспомнить имя дочери, которую не видела три года.
Я молча подняла чемодан. Каждый сантиметр моего тела сопротивлялся тому, чтобы сделать этот шаг через порог. Это был портал обратно в ту жизнь, которую я считала убитой и похороненной. Внутри было темно. Настолько темно, что мои глаза, привыкшие к яркому солнцу Форт-Коллинс, не сразу смогли сфокусироваться.
Мать отошла в сторону. Снова затянулась. Её силуэт выглядел мрачно на фоне тусклой лампы в прихожей.
— Поставь свои шмотки в прихожей. И не шуми, – проговорила она, отворачиваясь. — Я была на ногах с пяти утра.
И вот я внутри. Я почувствовала, как моя маска безразличия начинает трескаться. Мне хотелось плакать, кричать, или просто снова сесть в Додж и ехать, пока у меня не закончится бензин. Вместо этого я поставила чемодан на пол. Тихий стук. Звук, который говорил: «Я дома. Увы.»
Мать, не глядя на меня, пошла в глубь дома. Я услышала, как она открыла дверь в кухню.
— И перестань стоять там, как статуя, – донеслось из темноты. — Чайник уже кипит. Сделай себе кофе. Или что ты там пила всё это время.
Я осталась стоять в прихожей, глядя на её удаляющуюся спину.