𝐏𝐫𝐨𝐥𝐨𝐠𝐮𝐞
Лейквуд, пригород Денвера,
штат Колорадо.
3 августа 2012 год.
Рональд Марси, которому всего пару недель назад стукнуло восемнадцать, выбрал извилистый путь домой от кинотеатра «Синеплекс» вовсе не из соображений практичности. Если бы он хотел добраться быстрее, он пошёл бы по освещённому бульвару. Но он выбрал этот маршрут ради того, что сам про себя называл «вайбом». Это была эстетика промзоны, умирающей на окраине сытого пригорода. Здесь царил тот самый мрачный, индустриальный дух, который создавали старые кирпичные стены складов, густо заплетённые диким, чёрным в ночи плющом, и переполненные мусорные баки, грохочущие в тишине, когда жирные крысы или бродячие коты устраивали там свои ночные пиршества. А ещё здесь было темно. По-настоящему темно, без назойливого оранжевого свечения уличных фонарей. Сеанс дешёвого слэшера, «Хоррора категории Б», на который он пошёл, как обычно, в гордом одиночестве, закончился полчаса назад, оставив после себя приятное послевкусие искусственной крови и плохих спецэффектов.
В школе Рональда давно списали со счетов, наклеив ярлык угрюмого и странного. Он никогда не пытался это опровергнуть. Он не был ни душой компании, ни изгоем, которого травят; он был невидимкой, добровольно выбравшим тень. Парнем, который предпочитал наблюдать за миром из-под капюшона своей толстовки, а не участвовать в его шумном балагане. Одноклассники, эти вечно улыбающиеся, глянцевые, пластиковые дети с их фальшивыми проблемами и фальшивым смехом, инстинктивно сторонились его. Возможно, их подсознание, не испорченное рефлексией, подавало сигналы тревоги. Они чувствовали, что он не такой, как они. Что под его равнодушным, почти сонным фасадом скрывается что-то неудобное, острое и тревожное, что они, эти идеальные продукты конвейерного пригорода, не могли и не хотели понимать. Рональд знал, что это правда, и это знание грело его холодным, высокомерным теплом.
Он шёл, шаркая кедами по разбитому асфальту, засунув руки глубоко в карман-кенгуру своей старой, выцветшей толстовки, которая пахла смесью сырных чипсов «Дорритос» и дешёвым стиральным порошком. Его мысли, ещё минуту назад занятые сюжетом фильма, теперь начинали закипать от раздражения, возвращаясь к реальности.
Он знал, что ждёт его дома. Сценарий был написан годами ранее и никогда не менялся. Очередная сцена. Мать и отец, стоящие в прихожей под яркой лампой, скрестив руки на груди в позе праведного гнева. Они будут орать. Громко, противно, сливаясь в два голоса, напоминая неудачный дуэт из третьесортного ситкома, который забыли закрыть после пилотного выпуска.
— «Почему так поздно, Рональд? Ты знаешь правила! Мы же волнуемся! В городе вечером небезопасно!» – он мысленно передразнил их интонации, растягивая гласные в самой едкой, мелодраматичной манере, на которую был способен.
Они запрещали ему приходить поздно, устанавливали комендантский час для совершеннолетнего, но дело было вовсе не в заботе или волнении. Дело было в контроле. В жажде власти над его жизнью. Они хотели, чтобы он был там, где они могли его видеть, там, где он был бы удобным предметом мебели, а не живым человеком. Он ненавидел этот липкий, токсичный контроль больше, чем что-либо на этом свете.
Погружённый в свою злость, он свернул в один из узких переулков, который змеёй тянулся между задней стеной склада бытовой техники и погрузочной зоной «Уолмарта». Здесь тьма была почти осязаемой. И именно здесь, в этом бетонном ущелье, он неожиданно увидел его.
Чёрный фургон.
Не просто чёрный – он был угольно-матовым, словно сама тьма этого вечера сгустилась и приняла форму автомобиля. Фургон был припаркован вплотную к кирпичной стене, перекрывая добрую половину прохода, будто затаившийся зверь. В таких вылизанных пригородах подобные машины всегда выглядят инородными телами, подозрительными пятнами на репутации района. Они – как жирные пауки, прячущиеся в углах безупречно чистого, стерильного с виду дома.
Рональд замедлил шаг, инстинкт самосохранения шепнул ему: «Сверни». Но он не остановился. Он не хотел выглядеть напуганным перед самим собой. Свернуть – значит признать страх, проявить слабость. Это было бы лузерство. Он продолжил идти, упрямо глядя прямо перед собой, решив просто пройти мимо.
Именно в этот момент, когда он поравнялся с задней частью, двери фургона резко распахнулись. Рональд невольно замер.
Человек, выпрыгнувший оттуда на асфальт, был высоким. Не тощим, как наркоман, а крепким, с широкими плечами, которые угадывались даже под одеждой. На нём были чёрные, идеально отглаженные прямые брюки и чёрная, слегка поношенная бархатная кофта с высоким горлом, напоминающая часть театрального костюма. Этот наряд делал его силуэт практически неразличимым в темноте, превращая его в тень. Но что сразу бросалось в глаза, выбивая воздух из лёгких – это лицо.
Точнее, маска, что скрывала его.
Она была грязно-белого цвета, цвета старой кости, с жуткой, застывшей зубастой ухмылкой. Эта улыбка была настолько неестественной, настолько широкой и мёртвой, что от неё по спине пробежал холодок. Маска закрывала всё лицо, оставляя лишь прорези для глаз, и была увенчана небольшими рогами, которые придавали ей какой-то дешёвый, карнавальный, дьявольский вид. Светло-каштановые волосы, длинные, до плеч, были распущены и неопрятно обрамляли этот жуткий лик. Он выглядел как супер-злодей из плохого комикса 70-х годов, ожившим ночным кошмаром.
Мужчина попытался вытащить что-то из недр фургона, но его движения были на удивление нескоординированными. Его руки, казалось, были сделаны из масла или жили своей собственной жизнью. Предметы, которые он пытался удержать, выскользнули и с оглушительным в тишине переулка грохотом рассыпались по асфальту. Это был странный, сюрреалистичный набор: блестящие хромированные наручники, явно бутафорские, для сценического «освобождения», несколько ярких, но смятых шёлковых платков и длинный кусок толстой, промасленной верёвки.
Незнакомец тут же засуетился, начал бормотать, и его голос, приглушённый плотным материалом маски, прозвучал неожиданно высоко и до нелепости неловко:
— Ох, чёрт побери! Невероятно! Какой же я неуклюжий идиот. Прости, приятель. Прости ради бога. Совсем не в форме сегодня, руки как крюки.
Он согнулся в три погибели, ползая по асфальту и пытаясь собрать рассыпавшийся реквизит. Он выглядел так жалко, так неуклюже и комично в своих попытках поймать ускользающие наручники, что любая угроза, которую изначально навевала его жуткая маска, тут же растворилась, превратившись в фарс.
Рональд, всегда ищущий повод для сарказма и чувства превосходства, окончательно остановился. Страх ушёл, уступив место презрению. Он вынул одну руку из кармана, лениво почесал затылок и тут же засунул её обратно. Ему в голову даже не пришла мысль помочь этому человеку. Он не привык помогать. Зачем?
Его глаза, уже привыкшие к темноте переулка, теперь жадно впитывали детали. Этот незнакомец напомнил ему образы из старых фильмов, вышедших прямо из 40-х годов. Старомодный фокусник. Он выглядел как персонаж чёрно-белого шоу «Великого Мерлини», чью передачу сняли с эфира лет пятьдесят назад за низкие рейтинги. Тонкие, накрахмаленные манжеты, торчащие из рукавов кофты, и общая, нарочитая театральность движений – даже когда он просто ползал на коленях – кричали о запыленном, нафталиновом гламуре провинциальной сцены. Не хватало только шляпы-цилиндра и драматичного чёрного плаща на подкладке из красного атласа. Но Рональд был уверен – этот хлам тоже валяется где-то в фургоне.
— Эй, чувак, – произнёс Рональд своим самым безразличным, тягучим голосом. — Ты из какого цирка сбежал? Ты вроде как выглядишь... ну, знаешь, как клоун-неудачник.
Мужчина резко выпрямился, прижимая к груди пучок проводов и кусок брезента, которые он успел схватить. Он замер на секунду, а потом снова рассмеялся. Смех был хриплым, каркающим, но в нём звучала странная, детская радость:
— Ты угадал, приятель! В точку! Ты угадал! Я волшебник. Фокусник! Готовлю свой номер, понимаешь? Сегодня я выступаю перед очень важным заказчиком, который всегда приглашает меня на свои вечеринки. Это очень успешный бизнес, поверь мне, парень!
Рональд скептически хмыкнул, но краем глаза заглянул в распахнутое нутро фургона. И то, что он увидел, заставило его брови поползти вверх. Всё заднее пространство, от пола до потолка, было забито десятками чёрных воздушных шаров. Они были огромными, плотными, туго надутыми. В темноте они казались икрой гигантской рыбы или просто сгустками пустоты. Это выглядело абсолютно абсурдно, гротескно и совсем не весело.
— Чёрные шары? Серьёзно? – Рональд скривил губы. Он чувствовал, что что-то здесь не так, какая-то деталь пазла не сходилась, но его броня из подросткового цинизма мешала ему увидеть опасность.
— Да! Самый красивый цвет! Элегантный! – мужчина вдруг оживился ещё больше, его движения стали резче. Он сделал один шаг вперёд, сокращая дистанцию, и его голос внезапно упал на октаву ниже, став вкрадчивым и убедительным. — Я хочу показать очень сложный трюк. Грандиозный финал! Для этого и нужны шары. Но, вот беда... мне понадобится ассистент. Нужен кто-то... сильный. Молодой. Чтобы помочь мне выгрузить их все, не лопнув.
Фокусник небрежно бросил провода и брезент обратно в кузов. В этом движении, несмотря на всю предыдущую притворную неуклюжесть, сквозила скрытая, пружинистая сила. Он вытянул руку, и его длинный палец, обтянутый чёрной кожей перчатки, указал прямо в грудь Рональда.
— Ты выглядишь спортивным парнем. Крепким. Двадцатка за пятнадцать минут работы, как тебе? М? Это же лёгкие деньги, соглашайся! Мне просто нужно, чтобы ты придержал дверь и подавал реквизит. С моим радикулитом нагибаться туда – сущая пытка! Спина совсем не гнётся.
Рональд инстинктивно сделал полшага назад, но пятка упёрлась в кучу мусора у стены. Проход был слишком узким. Впервые за вечер его ледяное спокойствие дало трещину. Дело было даже не в маске с рогами. Дело было в глазах. Теперь, вблизи, он видел их сквозь прорези – они были не безумными, не смеющимися. Они были холодными, расчётливыми и абсолютно сфокусированными. А застывшая улыбка маски вблизи казалась не комичной, а хищной.
— У меня нет на это времени, – начал Рональд, пытаясь обойти фургон, но было уже поздно.
Мужчина двигался со скоростью, которая противоречила законам физики для «неуклюжего клоуна». Одним плавным, текучим движением он шагнул вбок, полностью перекрывая Рональду единственный путь к отступлению. Его тело заполнило собой всё пространство.
— О, конечно, есть, парень. Время – понятие относительное, – прошептал он.
Его рука, огромная и тяжёлая, опустилась на плечо Рональда. Хватка была железной. И в этот момент, находясь лицом к лицу с маской, Рональд почувствовал запах. Не грима, не резины шаров. Он почувствовал запах старого металла, засохшей крови и чего-то сладковатого, тошнотворного.
В этот миг, когда пальцы в перчатке впились в его ключицу, Рональд с ужасающей ясностью понял, что его цинизм и безразличие были худшей ошибкой в его короткой жизни. Он понял, что этому фокуснику не нужен был помощник за двадцать баксов. Ему не нужна была помощь с радикулитом.
Ему нужна была аудитория. Аудитория из одного человека, которую можно спрятать и никогда не выпускать.
Рональд попытался дёрнуться, вырваться, закричать, но хватка была нечеловеческой.
— Надо было помочь мне добровольно, парень. Вежливость открывает все двери, – прошипел он прямо ему в лицо.
И его тело, такое нелепое и смешное всего минуту назад, с животной силой рвануло вперёд, вталкивая Рональда в тёмное, душное, пахнущее резиной чрево фургона, прямо в бездну чёрных шаров.