𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 10
Тишина в подвале была особенной. Она не была пустой, как тишина в брошенном доме или в лесу. Нет, эта тишина была плотной, тяжёлой, насыщенной. Она пахла сыростью бетонных стен, старой землёй и страхом. Это был запах, который въелся в камень этого места за годы, запах, который невозможно вывести ни хлоркой, ни проветриванием. Это был запах его «гостей». Он сидел на жёстком деревянном стуле, единственном предмете мебели в этой части комнаты, не считая грязного матраса на полу. Его локти упирались в колени, подбородок покоился на сцепленных пальцах. В правой руке он держал охотничий нож. Лезвие не блестело – здесь было слишком темно для блеска, – но он чувствовал его остроту, его холодную, смертоносную готовность. На нём была маска. Его второе лицо. Истинное лицо. Жёсткий пластик привычно давил на скулы, но это давление было приятным. Оно собирало, фокусировало. Сквозь прорези для глаз мир казался чётче, проще. Без маски он был Альбертом – человеком, который показывает детям фокусы, платит налоги, слушает джаз и заботится о брате-наркомане. В маске он был Граббером. Он был законом. Жестокой кармой.
Он смотрел на кучу плоти, валяющуюся на матрасе.
Фрэнк Гилберт.
Даже имя его звучало как плевок. Фрэнк. Грубое, короткое, лишённое изящества. Он лежал на боку, тяжело, с присвистом дыша. Его огромный живот вздымался и опадал, как выброшенная на берег медуза. Футболка, пропитанная потом и засохшей кровью на боку, задралась, обнажая бледную, волосатую кожу. От него разило. Смесью пива, немытого тела, мочи и табака. Этот запах оскорблял обоняние. Это существо оскорбляло его взор. Но больше всего оскорбляло то, что эти грязные, толстые пальцы касались её.
Селины.
При мысли о ней его рука крепче сжала рукоять ножа. Кожа перчатки скрипнула. Он вспомнил, как она дрожала в свете фар его фургона. Вспомнил порванный ворот её футболки. Вспомнил ужас в её глазах, который сменился надеждой, когда она увидела его. Она – редкий цветок, пробившийся сквозь асфальт этого проклятого города. В ней был огонь, в ней была тьма, которая так прекрасно резонировала с его. Она была чистой, даже несмотря на то, что пережила в своей жизни. А эта свинья посмела потянуть к ней свои лапы. Посмела думать, что имеет право на её тело.
Граббер перевёл взгляд на бок Фрэнка. Там, сквозь грязную ткань, проступало тёмное пятно. Рана от ручки. Он улыбнулся под маской. Губы растянуты в вечной зубастой улыбке, но сейчас и его настоящие губы повторили это движение. Умница, Селина. Его маленькая, храбрая девочка. Она не просто жертва. Она хищница, которая пока не знает своей силы. Она пустила ему кровь. Она пометила его для него. Теперь ему оставалось только закончить начатое. Это было почти романтично – они убивали его вместе, даже если она не присутствовала здесь физически.
Фрэнк пошевелился. Застонал. Звук был жалким, булькающим.
Пора.
Он ждал этого момента несколько часов. Граббер вытащил его из его жалкой лачуги на окраине, пока он валялся в пьяном беспамятстве, скуля от боли в боку. Затащить его тушу в фургон было непросто, но ярость придавала сил. Теперь он был здесь. В его царстве.
Фрэнк открыл глаза. Сначала мутные, ничего не понимающие. Моргнул, пытаясь сфокусироваться в полумраке подвала, освещённом лишь одной тусклой лампочкой, свисающей с потолка на проводе. Он попытался пошевелиться, и гримаса боли исказила его одутловатое лицо. Рука инстинктивно потянулась к раненому боку.
— Ох... чёрт... – прохрипел он. Его голос был сиплым, пересохшим. — Где я?..
Он попытался сесть, но его руки были связаны за спиной. Осознание этого факта дошло до него не сразу. Он дёрнулся, звякнув цепью, которой его лодыжка была прикована к трубе в стене. Паника начала просачиваться в его маленький, тупой мозг, разгоняя алкогольный туман. Он завертел головой, озираясь по сторонам, пока его взгляд не наткнулся на Граббера.
Альберт не шевелился. Он сидел абсолютно неподвижно, как горгулья. Свет падал так, что его маска казалась парящей в темноте. Белая. Зубастая. Рогатая. Фрэнк замер с открытым ртом. Его глаза расширились, став похожими на два варёных яйца. Он моргнул раз, другой, надеясь, что этот кошмар исчезнет. Что это белая горячка.
Граббер медленно наклонил голову набок.
— Ну же, Фрэнк, – произнёс он. Его голос под маской звучал глуше, но от этого ещё страшнее. Он говорил спокойно, почти ласково, как говорят с непослушным питомцем. — Давай. Очнись, жирная ты свинья.
Он вздрогнул, услышав голос. Это была реальность.
— Кто... кто ты? – просипел он, пытаясь отползти назад, но стена не дала ему этого сделать. — Что за херня? Это шутка?
— Шутка? – Граббер тихо рассмеялся. Смех отразился от бетонных стен. — О нет, Фрэнк. Веселье закончилось вчера вечером. В переулке.
При упоминании переулка в его глазах мелькнуло узнавание. Он вспомнил.
— Ты... – он сощурился, вглядываясь в его силуэт. — Ты тот фрик, да? Тот клоун из закусочной? Приятель той рыжей сучки?
Альберт резко выпрямился. Ножка стула скрежетнула по бетону. Фрэнк дёрнулся.
— Не смей, – сказал он ледяным тоном, — называть её так. Твой грязный язык не достоин даже произносить её имя.
Фрэнк попытался напустить на себя браваду. Это была типичная реакция таких людей – когда им страшно, они пытаются казаться больше и громче.
— Слышь, мужик! – рявкнул он, хотя голос его дрожал. — Ты хоть знаешь, с кем связался? Развяжи меня немедленно! Я тебе башку оторву! Я на тебя копов натравлю! Ты пожалеешь, урод!
Граббер встал. Медленно, разворачивая плечи во всю ширь. Он был высоким, и в этом тесном пространстве нависал над ним, как скала.
— Копов? – переспросил он с иронией. — О, Фрэнк. Ты правда думаешь, что полиция тебе поможет? После того, что ты пытался сделать?
Альберт шагнул к нему. Фрэнк вжался в грязный матрас.
— Я ничего не делал! – взвизгнул он. — Эта шлюха сама на меня напала! Она меня пырнула! Посмотри! Я истекаю кровью! Ты должен отвезти меня в больницу!
— Она защищалась, – спокойно возразил Граббер, крутя нож в руке. Редкие блики света плясали на лезвии. — От животного. От куска мяса, который решил, что может брать всё, что захочет.
Он присел на корточки перед ним, так близко, что мог чувствовать его смрадное дыхание. Гилберт отшатнулся, но деваться тому было некуда.
— Ты тронул моё, Фрэнк, – прошептал Граббер. — Ты посмел коснуться того, кто принадлежит мне. Того, кем я восхищаюсь. Ты испортил её одежду. Ты оставил синяки на её коже. Ты напугал её.
Он поднёс кончик ножа к его горлу. Фрэнк замер, перестав дышать. Его зрачки сузились в точки.
— Знаешь, что я делаю с теми, кто трогает моё?
— Послушай... – заскулил он, и вся его бравада испарилась, как лужа на солнцепеке. — Мужик, давай договоримся. У меня есть деньги. Я заплачу. Я ничего ей не сделал, клянусь! Я просто... мы просто разговаривали! Я был пьян, я не соображал! Прости, ладно? Я больше к ней не подойду!
— Деньги... – Граббер цокнул языком. — Как банально. Ты думаешь, всё можно купить? Ты думаешь, чистоту можно купить? Невинность? Безопасность?
Граббер провёл тупой стороной ножа по его щеке. Фрэнк задрожал, слёзы выступили у него на глазах.
— Ты мне противен, Фрэнк. Ты – ошибка эволюции. Ты живёшь, жрёшь, срёшь и трахаешь всё, что движется. В тебе нет ни искры, ни души. Ты – биомусор.
Он встал и отошёл на шаг, наслаждаясь видом его унижения.
— Но знаешь, что самое интересное? – спросил Граббер, склонив голову набок. — Ты всё ещё думаешь, что я просто ревнивый бойфренд. Ты всё ещё не понял, где находишься.
Он указал ножом в угол комнаты, туда, где в тени лежала куча чёрных предметов. Фрэнк проследил за его жестом. Он прищурился. Это были шары. Чёрные воздушные шары. Некоторые надутые, некоторые сдувшиеся, сморщенные, как старая кожа. Глаза Фрэнка расширились. Он перевёл взгляд на шары, потом на маску, потом снова на шары. Граббер видел, как в его примитивном мозгу начинают вращаться шестерёнки, складывая два и два. Листовки на столбах. Слухи. Газетные заголовки. Страшные истории, которые рассказывают шёпотом.
— Чёрные шары... – прошептал он, и краска окончательно отлила от его лица, оставив его серым, как пепел. — Маска...
Он поднял на него взгляд, полный животного, первобытного ужаса. Это был не страх перед дракой. Это был страх перед бездной.
— Ты... – его губы тряслись так сильно, что он едва мог говорить. — Ты – Граббер.
Граббер поклонился. Театрально, изящно, прижав руку с ножом к груди.
— К вашим услугам. Хотя я предпочитаю имя Альберт. Но для тебя... для тебя я буду твоим персональным демоном.
Фрэнк начал выть. Это был тонкий, высокий звук, совершенно не вяжущийся с его грузным телом. Он начал дёргаться, пытаясь порвать путы, раздирая кожу на запястьях в кровь.
— НЕТ! НЕТ! БОЖЕ, ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ!
— Кричи, – разрешил он, снова садясь на стул и наблюдая за его истерикой. — Кричи громче. Стены здесь толстые. Звукоизоляция отличная. Я сам её делал. Макс наверху даже не прибавит громкость телевизора.
Он бился на матрасе, как рыба на льду. Сопли и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с грязью.
— Почему?.. – рыдал он. — Почему я? Я же ничего не сделал! Я просто хотел развлечься!
— «Просто развлечься», – повторил Граббер с отвращением. — В этом то вся и проблема, Фрэнк. Для тебя насилие – это развлечение. Ты думал, она слабая. Ты думал, она одна. Ты думал, за ней никто не стоит.
Он встал и подошёл к нему вплотную. На этот раз игры кончились.
— Ты ошибся. За ней стою я. И я очень не люблю, когда трогают мою... – Граббер запнулся, подбирая слово, — мою девочку.
Он посмотрел на его рану в боку. Ткань вокруг неё потемнела от свежей крови, сочившейся из-за его рывков.
— Селина начала хорошую работу, – задумчиво произнёс он. — Она проявила характер. Она показала зубы. Я горжусь ей. Однако она не убийца. Она светлая, даже если думает иначе. А я... я нет.
Альберт наклонился и схватил жирдяя за волосы, резко запрокидывая голову того назад. Фрэнк завизжал, глядя в прорези его глаз.
— Посмотри на меня, Фрэнк. Посмотри в лицо своей смерти.
— Пожалуйста... – булькал он. — У меня дети...
— Не ври, – отрезал Граббер. — Я проверил твои документы. Ты одинок. Разведён, алименты не платишь. Никто тебя не хватится. Никто не будет плакать. Ты исчезнешь, как дым. Как плохой фокус. Я это устрою. Всё уже сделано.
Граббер провёл лезвием ножа по его шее, не разрезая, а лишь намечая линию.
— Знаешь, в чём ирония? – спросил он тихо. — Если бы ты прошёл мимо... Если бы ты просто заткнулся и ушёл домой пить своё дерьмовое пиво... Ты был бы жив. Ты бы дышал, загрязнял воздух дальше. Но ты сам выбрал это. Быть моей жертвой.
Он отпустил его сальные волосы. Голова Фрэнка упала на грудь. Тот плакал, мелко дрожа. Граббер вернулся к своему стулу, но не сел. Он обошёл его, встав за спиной Фрэнка.
— Мы сыграем в игру, Фрэнк. Она называется «Искупление». Ты будешь просить прощения. Громко. Искренне. У неё.
— У кого? – всхлипнул он. — У Селины? Да! Да! Прости меня, Селина! Я ублюдок! Прости!
— Недостаточно искренне. Она бы тебе не поверила, как и я, – констатировал Граббер. — Ты не чувствуешь боли, которую причинил ей. Ты чувствуешь только страх за свою шкуру. Нам нужно это исправить.
Он снова посмотрел на нож.
— Сегодня ты узнаешь, каково это – быть беспомощным. Каково это, когда тебя прижимают к стене и ты не можешь дышать. Ты почувствуешь каждую секунду того ужаса, который пережила она. Только твой ужас будет длиться дольше. Намного дольше.
Он наслаждался моментом. Это было пьянящее чувство абсолютной власти. Он не был садистом в вульгарном смысле этого слова – Альберт не любил боль ради боли. Он любил справедливость. Извращённую, кровавую, но справедливость. Этот человек был опухолью на теле города. Он же был хирургом. А Селина... Селина стала катализатором. Она разбудила в нём что-то новое. Теперь... это было личным. Это было жертвоприношение для неё. Он избавится от всех, кто когда-либо причинял ей боль или собирается.
Граббер положил руку на плечо Фрэнка. Толстяк вскрикнул от прикосновения.
— Тише, свинка, – прошептал он. — Мы только начинаем.
В подвале пахло страхом. И этот запах был для него слаще любого парфюма. Он сделал глубокий вдох под маской, чувствуя, как адреналин и возбуждение бегут по венам.
— Для начала, – сказал он деловито, — давай посмотрим на эту рану от ручки. Мне интересно, насколько глубоко она вошла. Селина переживала, что могла убить тебя. Давай проверим, была ли она права.
Он одним движением разрезал его грязную футболку. Фрэнк завыл, пытаясь отползти, но цепь натянулась. Рана была воспалённой, уродливой. Пластик вошёл глубоко.
— Хм, – оценил Граббер. — Неплохо. Весьма неплохо для первого раза. Чуть-чуть не дотянула до печени. Но инфекция уже пошла. Знаешь, Фрэнк, даже если бы я тебя отпустил, ты бы всё равно долго не протянул. Так что считай это актом милосердия.
Он поднял нож.
— А теперь... скажи мне, Фрэнк. Какого это, быть на месте того, над кем ты издевался?
Гилберт не ответил. Он только выл. Тогда Граббер приступил к работе. Это было его искусство. Его магия. И этот номер он посвящал ей. Его рыжей девочке, которая не знала, что такое чудовище охраняет её, пожирая других чудовищ.