𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 11
Возвращение домой после рабочей смены было похоже на вход в склеп, где воздух застоялся столетиями. Я ожидала бури. Я была готова к крикам, к летящим в голову тарелкам, к новой порции оскорблений, от которых вянут уши. Я даже отрепетировала свою защитную речь, пока ехала на такси. Но когда я переступила порог, дом встретил меня тишиной. Мать сидела в гостиной, уставившись в выключенный телевизор. На столике перед ней не было привычной кучи бутылок, только одна, наполовину пустая, и переполненная пепельница.
Я замерла в коридоре, сжимая лямку сумки, в которой были спрятаны мои (теперь уже мои) сокровища – свитер и штаны Альберта.
— Мам? – позвала я осторожно.
Она не повернула головы. Даже не моргнула.
— Я дома, – сказала я громче, делая шаг вперёд.
Она медленно перевела на меня взгляд. В её глазах не было вчерашней ярости. Не было пьяной мути. Там была абсолютная, ледяная пустота. Словно она смотрела не на дочь, а на пустое место, на пятно на обоях.
— Я вижу, – произнесла она безжизненным, холодным тоном. — Деньги за аренду положишь на комод в конце недели.
И всё. Она отвернулась обратно к чёрному экрану. Ни слова о том, где я была. Ни оскорблений. Никаких вопросов. Это было страшнее криков. Это было полное, тотальное безразличие. Вчера она выплеснула всё, что у неё было, поставила на мне крест и решила, что я больше не стою её эмоций. «Пусть трахается со своими стариками, пусть катится в ад, лишь бы платила за жильё», – вот что читалось в её молчании.
Я поднялась к себе в комнату, чувствуя странную смесь горечи и облегчения. Обидно? Да, чертовски обидно понимать, что для родной матери ты превратилась просто в источник дохода. Но, с другой стороны... это была свобода. Она перестала лезть мне в душу. Мы стали чужими людьми, живущими под одной крышей. Соседями, которые едва здороваются.
Я спрятала одежду Альберта в самый дальний угол шкафа, за старые куртки, и выдохнула.
Прошло два дня.
Жизнь в Лейквуде текла своим чередом, вязким и серым, как остывшая овсянка. Я работала. Смены в закусочной стали моим спасением, моим единственным местом, где я чувствовала себя живой. Альберт не появлялся. Я знала, что так и должно быть – он не мог жить в закусочной, – но каждый раз, когда звенел колокольчик, моё сердце всё равно делало кульбит. Я ловила себя на том, что постоянно смотрю на парковку, ища глазами чёрный силуэт фургона. Но его не было.
Зато были другие.
Был полдень четверга. Обеденный пик уже прошёл, в зале осталась пара-тройка посетителей, доедающих свои ланчи. Я стояла у окна раздачи, ожидая, пока Гектор закончит с заказом на сэндвичи с тунцом, и лениво протирала поднос.
Колокольчик звякнул, впуская с улицы порыв осеннего ветра и двух мужчин в форме. Шериф Миллер и офицер Дэвис. Они заходили к нам часто, это была часть их ритуала патрулирования. Бесплатный кофе (политика Гектора для полиции), пончики и полчаса отдыха.
— Привет, Селина, – кивнул мне Дэвис, снимая фуражку. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени.
— Добрый день, – я натянула дежурную улыбку. — Вам как обычно?
— Да, милая, – буркнул Миллер, грузно оседая за свой любимый столик у окна, откуда просматривалась вся улица. — И побольше кофеина. Сегодня долгий день.
— Сейчас будет, – кивнула я.
Я пошла к кофемашине. Пока я наливала чёрную, густую жидкость в кружки, я невольно прислушивалась к их разговору. Обычно они обсуждали бейсбол, городские сплетни или жаловались на бюджет участка. Но сегодня их голоса были приглушёнными, серьёзными.
— ...всё равно не вяжется, – говорил Дэвис, барабаня пальцами по столу. — Зачем ему оставлять машину там?
— Люди в отчаянии не думают о логике, сынок, – ответил Миллер хрипло. — Я видел такое сотню раз. Человека переклинивает, и всё. Щёлк – и свет погас.
Я замерла с кофейником в руке. О ком они? Очередное исчезновение? Граббер снова вышел на охоту? Поставила кружки на поднос, добавила сливки и сахар для Дэвиса, и пару пончиков. Гектор как раз выставил тарелку с сэндвичами.
Подойдя к их столику, я замедлила шаг, делая вид, что поправляю салфетки на подносе. Мне нужно было услышать.
— Фрэнк Гилберт был ходячей катастрофой, – продолжал шериф, потирая переносицу. — Разведён, долги, работы почти нет. Начальник автобазы сказал, что хотел его уволить на следующей неделе за пьянство. Мужик просто сломался.
Фрэнк Гилберт.
Имя резануло слух, показалось смутно знакомым, но я не могла сразу привязать его к лицу. Гилберт... Гилберт...
— Но записка, шериф, – возразил Дэвис, понизив голос. — «Я больше не могу. Простите». Ни подписи, ни каких-либо пояснений. И фура... Он загнал её на обочину, оставил ключи в замке и просто... ушёл в лес?
— А что ему оставалось? – Миллер пожал плечами. — Может, у него был с собой пистолет. Может, верёвка. Мы прочесали три мили леса. Тела нет, но там овраги, болота. Дикие звери. Если он хотел исчезнуть, он исчез.
— Или ему помогли исчезнуть, – многозначительно сказал Дэвис.
— Не начинай, – отрезал Миллер. — У нас и так висяков по горло с этими подростками. Не хватало ещё приписывать Грабберу убийство старого алкаша-дальнобойщика. Граббер действует не так, Дэвис. Да и вряд-ли он будет охотиться на стокилограммовых мужиков, от которых несёт перегаром за версту.
Мои руки дрогнули. Чашки на подносе звякнули друг о друга.
Дальнобойщик. Сто килограммов. Перегар. Ледяная волна прокатилась по моему позвоночнику, заставляя волоски на затылке встать дыбом.
Фрэнк Гилберт.
Перед глазами вспыхнула картина того вечера. Задний двор. Тяжёлая фигура, отделяющаяся от стены. Вонь пива. Сальные руки, лезущие мне под юбку.
«Ты будешь меня обслуживать...»
Это был он. Тот самый ублюдок. Тот, кому я вонзила ручку в бок. Он... исчез? Оставил записку и пропал в лесу? Мысли заметались в голове, как испуганные птицы. Самоубийство? Нет. Я видела его глаза. В них была похоть, злоба, агрессия, но не желание умереть. Такие люди, как он, не убивают себя. Они слишком любят свои жалкие удовольствия. Они слишком трусливы для этого. Он был ранен. Я ранила его. Но Альберт сказал, что рана не смертельная.
Альберт.
«Зло будет наказано... Карма настигнет всех».
Воспоминание о голосе Альберта, спокойном, холодном, уверенном, накрыло меня.
Неужели...
Нет. Не может быть. Альберт отвёз меня к себе домой. Утром он ел вместе со мной завтрак. Когда бы он успел? Но фура найдена у леса. Записка странная. Это выглядело как постановка. Слишком аккуратная, слишком театральная для пьяного водилы, но идеальная для... фокусника?
У меня пересохло в горле.
— Селина? – голос шерифа вырвал меня из оцепенения.
Я вздрогнула и чуть не опрокинула поднос. Миллер и Дэвис смотрели на меня. Взгляд шерифа был цепким, профессиональным. Он заметил мою заминку.
— Простите, – пробормотала я, ставя поднос на стол. Руки предательски дрожали, и я поспешно спрятала их в карманы передника. — Задумалась. Вот ваш кофе, шериф. Пончики свежие, мистер Ривера только что испёк.
— Спасибо, – Миллер не сводил с меня глаз. Он медленно взял кружку, сделал глоток, не переставая сканировать моё лицо. — Ты какая-то бледная сегодня. Всё в порядке?
— Да, сэр. Просто... устала. Мама снова... ну, вы знаете.
Это была удобная ложь. Упоминание матери всегда работало как щит. Все знали, что жизнь с Мартой Уорд – не сахар.
— Понимаю, – кивнул он, но напряжение в его взгляде не исчезло. — Кстати, раз уж ты здесь. Мы тут обсуждали Фрэнка Гилберта.
Моё сердце ухнуло в пятки.
— Гилберта? – переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это... кто?
— Дальнобойщик, – пояснил Дэвис. — Здоровяк такой, с красной рожей. Всегда ходил в кепке «Caterpillar». Он часто здесь обедал. Ты должна была его видеть.
— А... – я сделала вид, что вспоминаю. — Да. Кажется, припоминаю. Грубый такой? Вечно требовал добавки кофе и жаловался на цены?
— Он самый, – усмехнулся Миллер. — Приятный малый, ничего не скажешь.
— Мы пытаемся восстановить его последние дни, – сказал Дэвис, доставая блокнот. — Когда ты видела его в последний раз, Селина?
В закусочной стало очень тихо. Мне казалось, что даже мухи перестали жужжать, чтобы послушать мой ответ. В голове пронеслись варианты. Сказать правду? «О да, офицер, я видела его три дня назад, когда он пытался меня изнасиловать на заднем дворе, а я проткнула его ручкой, и потом меня спас мой друг Альберт, который, возможно, теперь имеет отношение к его исчезновению».
Это был бы конец. Конец мне. Конец Альберта. Конец всему.
— Пару дней назад, – сказала я, глядя прямо в глаза молодому офицеру. Ложь вышла гладкой, как шёлк. — Во вторник, кажется. Он был здесь вечером.
— Вечером вторника? – Дэвис записал. — Он был один? С кем-то разговаривал?
— Один, – ответила я. — Сидел вон за тем столиком. Пил пиво... то есть, кофе. Много кофе. Он выглядел... – я замялась, подбирая слова, которые подошли бы под их версию о самоубийстве, но не выдали бы меня. — Он выглядел злым. И пьяным, честно говоря. Хотя пил кофе.
— Злым? – уточнил Миллер. — На кого-то конкретно?
— На всех, – пожала плечами я. — Он орал на меня, потому что я долго несла заказ. Орал на других посетителей. Бормотал что-то про то, что его никто не уважает. Обычное дело для него.
— Он не говорил ничего странного? – спросил Дэвис. — Типа «мне всё надоело», «я скоро уеду», «вы обо мне ещё услышите»?
— Нет, – покачала головой я. — Только ругательства. Он... он был неприятным человеком, офицер. Честно говоря, когда он ушёл, мы все вздохнули с облегчением.
— Во сколько он ушёл?
— Около девяти, наверное. Незадолго до закрытия. Я не смотрела на часы, у нас был завал.
Миллер внимательно смотрел на меня. Казалось, он ищет трещины в моей броне. Он был опытным копом, он чувствовал ложь за версту. Но моя ложь была лишь частичной. Я действительно видела его тогда. Я действительно считала его неприятным.
— А после этого? – спросил он. — Ты не видела его на улице? Может, на парковке?
Картинка всплыла перед глазами: свет фар, визг тормозов, Альберт, выскакивающий из фургона.
— Нет, сэр, – твёрдо сказала я. — Я закончила смену и пошла домой. Я стараюсь не ходить по парковкам ночью, вы же сами предупреждали.
Миллер помолчал секунду, потом медленно кивнул.
— Правильно.
Он откинулся на спинку стула, теряя интерес к допросу.
— Значит, просто злой и пьяный. Что ж, это укладывается в картину. Напился, сел за руль, доехал до леса, понял, что жизнь – дерьмо, и... – он сделал неопределённый жест рукой. — Жаль мужика, конечно. Каким бы ублюдком он ни был.
— Жаль? – переспросила я, и в моём голосе проскользнула нотка холода, которую я не смогла скрыть.
Они оба посмотрели на меня.
— Ну, смерть есть смерть, – сказал Дэвис.
Я сжала пальцами край передника. Я вспомнила его руки на своём теле. Его вонючее дыхание. Его слова: «Ты будешь меня обслуживать».
— Я не испытываю к нему жалости, – сказала я негромко, но отчётливо. — Простите, офицер. Но некоторые люди... Если он действительно решил уйти... может, так всем будет лучше.
Миллер поднял брови, удивлённый моей жестокостью.
— Сурово, Селина.
— Жизнь сурова, шериф, – ответила я, глядя ему в глаза. — Особенно для девушек в этом городе.
Взгляд Миллера смягчился. Он вспомнил, чья я дочь. Вспомнил, что мне пришлось пережить.
— Ты права, – вздохнул он. — Ладно, иди работай. Спасибо за кофе.
— Всегда пожалуйста.
Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. Я дошла до кухни, зашла в «слепую зону» за холодильником и прислонилась лбом к прохладному металлу.
Фрэнк Гилберт мёртв. Ну, или «пропал без вести», что в переводе с языка Лейквуда означало «мёртв». И я не чувствовала ни капли вины. Ни грамма. Наоборот. Внутри меня разливалось тёмное, горячее чувство удовлетворения. Справедливость свершилась. Этот мир стал чище. Одной угрозой меньше.
Я стояла, прижавшись лбом к прохладной поверхности промышленного холодильника, и слушала гул компрессора. Он вибрировал, отдаваясь в костях черепа, заглушая шум в зале и хаос в моих собственных мыслях.
«Альберт сделал это».
Эта мысль вспыхнула яркой, ослепляющей вспышкой, но я тут же зажмурилась, пытаясь её погасить.
— Нет, – прошептала я одними губами. — Нет. Ты сходишь с ума, Селина.
Как я вообще могла такое подумать? Как мой мозг мог совершить такой чудовищный скачок – от доброго, эксцентричного фокусника, который поил меня чаем и слушает джаз, к хладнокровному убийце, который инсценирует самоубийства? Это было нелепо. Это было... грязно.
Я вспомнила руки Альберта. Длинные, красивые пальцы пианиста. Они были созданы для того, чтобы тасовать карты, доставать монеты из воздуха и бережно обрабатывать мои ссадины перекисью. Я вспомнила, как он смотрел на брата – с болью и заботой. Я вспомнила его уютную, бедную гостиную и запах леса от его свитера. Разве убийцы такие? Разве они едят омлеты с таким детским аппетитом? Нет. Убийцы – это такие, как тот дальнобойщик. Грязные, вонючие, движимые похотью и злобой. А Альберт... Альберт был другим. Он был выше этого.
«Но он сказал: «Зло будет наказано», – шепнул предательский голос в голове.
«Это просто слова! – я мысленно прикрикнула на саму себя. — Все так говорят! Это карма. Вселенная. Бог. Кто угодно, но не этот человек.»
Я попыталась представить Альберта, тащащего тело Фрэнка в лес. Представить, как он подделывает записку. Это не вязалось с его образом. Он был слишком утончённым для такой грубой работы. Скорее всего, всё было куда проще и прозаичнее. Фрэнк Гилберт был алкоголиком на грани срыва. Я ударила его ручкой. Может, боль отрезвила его? Может, когда он остался один в переулке, истекающий кровью, с дыркой в боку, до него наконец дошло, кем он стал? Насильником. Ублюдком, который нападает на девушек в подворотнях. Может, остатки совести, плавающие в море пива, вдруг всплыли на поверхность? Страх перед тюрьмой, перед позором, перед собственной никчёмностью толкнул его к краю.
Да. Это звучало логично. Это звучало как жизнь, а не как роман ужасов. И потом... будем честны. Мне было бы приятно, если бы кто-то защитил меня? Да. Безусловно. В глубине души, в той тёмной части, которая жаждала мести, мне льстила мысль о чёрном рыцаре, карающем моих обидчиков. Но это – фантазии. Это сюжеты для книг в мягких обложках, которые я читала в подростковом возрасте. Там мрачный герой сжигает мир ради своей возлюбленной, и это кажется романтичным. В реальности? В реальности это страшно. Это кровь, это тюрьма, это электрический стул. Это липкий ужас осознания, что ты пьёшь чай с монстром. Если бы Альберт действительно убил человека – любого человека, даже такого подонка, как Гилберт, – это сделало бы его психопатом. Опасным. Непредсказуемым. А я не хотела, чтобы он был психопатом. Я хотела, чтобы он был моим другом. Моим Альбертом.
— Это просто совпадение, – твёрдо сказала я себе, отлепляясь от холодильника. — Удачное, страшное совпадение. Гилберт сам себя наказал. Альберт здесь ни при чём. Прекрати демонизировать единственного человека, который к тебе добр.
Я выдохнула, расправляя плечи. Мне нужно было вернуться в зал. Нужно было налить кофе шерифу и улыбнуться, как ни в чём не бывало. Вышла, нацепив на лицо маску спокойствия. Миллер и Дэвис уже собирались уходить. Шериф надевал свою шляпу, о чём-то переговариваясь с Гектором.
— Ещё раз спасибо за пончики, Гектор, – прогудел Миллер. — Селина, кофе был отличный. Держись там.
Он бросил на стол пару долларов чаевых.
— Берегите себя, шериф, – ответила я, и мой голос почти не дрогнул.
Когда дверь за ними закрылась, я почувствовала, как напряжение, сковывавшее мышцы, немного отпустило. Полиция ушла. Они поверили мне. Дело закрыто.
Остаток дня прошёл в привычной суете, которая действовала на меня как наркоз. Монотонные действия успокаивали. Принять заказ. Кричащее «Два бургера, одна картошка фри!» в окошко кухни. Звон приборов. Шум кофемашины. Я драила столы с удвоенным усердием, стараясь стереть не только пятна от кетчупа, но и свои грязные подозрения. Я запретила себе думать о Фрэнке Гилберте. Он был прошлым. Мёртвым прошлым.
К вечеру погода испортилась. Небо затянуло свинцовыми тучами, и по стеклам закусочной начали хлестать капли холодного осеннего дождя. Ветер завывал в вентиляции, создавая уютный контраст с теплом внутри помещения. В такие вечера посетителей было мало. Люди предпочитали сидеть дома, под пледами. В зале остались только я и Роза, пересчитывающая салфетки, и одинокий студент с ноутбуком, который пил одну чашку кофе уже три часа.
Колокольчик звякнул.
Я подняла голову от стойки, и сердце привычно подпрыгнуло, но тут же успокоилось, наполнившись тёплой волной радости.
Это был он.
Альберт вошёл внутрь, отряхивая капли дождя с плеч своего длинного чёрного плаща. Он снял цилиндр, стряхивая воду, и этот жест был таким домашним, таким обыденным, что мои последние сомнения рассыпались в прах. Разве у убийцы бывает такой усталый, немного грустный взгляд человека, который просто хочет горячего чая после долгого дня? Он выглядел таким... нормальным. Да, он был всё в том же гриме и чёрных очках. Но для меня это уже стало его лицом. Я видела сквозь грим. Я видела того мужчину с тёмными кругами под глазами, который ел мой омлет.
Он направился к своему столику в углу. Я тут же схватила кофейник и меню, хотя знала, что меню ему не нужно.
— Добрый вечер, Альберт, – сказала я, подходя к нему.
Он поднял на меня глаза. Очки скрывали выражение, но я почувствовала, как он улыбается. По-настоящему.
— Здравствуй, Селина. Погода сегодня решила испытать нас на прочность, не так ли?
— Осень, – пожала плечами я, наливая ему кофе. — Самое время для горячего и сладкого. Как обычно? Кофе с корицей и черничные оладьи?
— Ты читаешь мои мысли, – кивнул он. — Или я становлюсь слишком предсказуемым. Это опасно для фокусника.
— Для меня вы всегда полны сюрпризов, – ответила я, и в моих словах прозвучал двойной смысл, понятный только мне.
Я принесла ему заказ. В зале было пусто, Роза ушла на кухню, так что я могла позволить себе задержаться у его столика на пару минут.
— Как... как ты? – спросил он вдруг, понизив голос. — Как твои руки? Губа?
Я инстинктивно коснулась нижней губы. Ранка уже затянулась, осталась только небольшая корочка.
— Заживает, – ответила я. — Спасибо твоей мази. И... спасибо за всё остальное.
Альберт сделал глоток кофе, смакуя вкус корицы.
— Я рад, что смог помочь. Я беспокоился о тебе.
Он посмотрел на меня поверх чашки, и я решилась. Мне нужно было это сказать. Нужно было озвучить это вслух, чтобы окончательно похоронить свои страхи.
— Альберт, – начала я, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. — Сегодня заходили полицейские. Шериф Миллер и офицер Дэвис.
Рука Альберта с чашкой замерла в воздухе. Он медленно опустил её на блюдце. Дзынь. Тонкий, чистый звук фарфора.
— Вот как? – его голос остался ровным, бархатным. — И что же привело наших доблестных стражей порядка? Очередная проверка лицензии на торговлю пончиками?
— Нет, – я сглотнула. — Они говорили о... Фрэнке Гилберте. Том дальнобойщике.
Альберт сидел неподвижно. Его лицо-маска не выражало ничего.
— И что с ним? – спросил он с вежливым интересом.
— Он... пропал, – выдохнула я. — Они нашли его фуру у леса. И записку. Они думают, что он покончил с собой.
Я внимательно смотрела на него, ища малейший признак вины, торжества, страха. Хоть что-то, что выдало бы в нём убийцу. Но Альберт лишь медленно покачал головой.
— Какая трагедия, – произнёс он. В его голосе звучала печаль, но она была какой-то отстранённой, философской. — Человек слаб, Селина. Демоны внутри нас иногда оказываются сильнее инстинкта самосохранения. Видимо, его демоны сожрали его.
— Они сказали, он много пил, – добавила я, словно оправдываясь перед ним за свои утренние подозрения. — И у него были долги.
— Алкоголь и отчаяние – плохие попутчики, – согласился Альберт. — Они приводят к краю пропасти. А когда стоишь на краю... иногда достаточно лёгкого дуновения ветра, чтобы упасть.
Он поднял на меня взгляд своих скрытых очков.
— Ты ведь не винишь себя? – спросил он. — За то, что случилось в переулке? За то, что ударила его?
— Нет, – твёрдо сказала я. — Я защищалась. Но... мне странно. Странно думать, что он мёртв.
— Смерть – это часть жизни, – мягко сказал Альберт. — Иногда она приходит как наказание, иногда как избавление. Для него, возможно, это было избавлением от никчёмной, грязной жизни. Не думай о нём, Селина. Он выбрал свой путь. Ты выбрала свой – путь жизни.
Его слова были такими правильными, такими успокаивающими. Он не злорадствовал. Он не сказал: «Так ему и надо, я же говорил». Он говорил о трагедии человеческой души. Разве мог убийца так рассуждать? Тот бы упивался своей властью. А Альберт просто констатировал факты. Я почувствовала огромное облегчение. Словно камень упал с души. Я была права. Это совпадение. Гилберт сам себя уничтожил. Мой Альберт не такой.
— Ты прав, – улыбнулась я, и эта улыбка была искренней впервые за два дня. — Не буду думать. Спасибо тебе. Ты всегда умеешь найти правильные слова.
— Это моя работа, – он склонил голову набок. — Слова – это тоже иллюзия. Но иногда они лечат лучше лекарств.
— Селина! – окликнула меня Роза из кухни. — Где ты там? Пора закрывать кассу!
— Бегу! – отозвалась я.
Обернувшись, виновато посмотрела на Альберта.
— Мне пора работать.
— Конечно, – кивнул он. — Иди. Я допью кофе и исчезну. Как и положено фокуснику.
Я вернулась за стойку, чувствуя невероятную лёгкость. Мир снова стал простым и понятным. У меня была работа, у меня был друг, и у меня было будущее. Вечером, когда я шла домой (на этот раз я отказалась от того, чтобы мистер Ривера меня подвёз, – мне нужно было пройтись, подышать дождливым воздухом), я думала о том, как легко мы, люди, придумываем себе страхи. Мы боимся теней, боимся масок, боимся непохожести. А настоящее зло – оно обыденное. Оно может носить кепку дальнобойщика, пить дпиво и бить женщин. И когда это зло исчезает, мир становится лучше.
Я не знала, что в этот самый момент, в нескольких милях отсюда, в звукоизолированном подвале, Альберт снимает свой сценический костюм, чтобы надеть фартук мясника. Я не знала, что «самоубийство» Фрэнка Гилберта было лишь первым актом грандиозного спектакля, который Альберт режиссировал ради меня. Я шла домой, перепрыгивая через лужи, и напевала себе под нос Summertime. Я была счастлива в своём неведении.
На следующий день Альберт неожиданно принёс мне книгу. Это был томик стихов Эдгара Аллана По. Старый, в потёртом переплёте, пахнущий той самой пылью и временем, что и его дом.
— Я подумал о тебе, когда увидел её на полке, – сказал он просто, протягивая книгу через столик. — Там есть стихотворение... «К Елене». Но я всегда читаю его как «К Селине».
Я взяла книгу, проводя пальцами по золотому тиснению на обложке.
— Это... это прекрасный подарок, Альберт. Но я не могу...
— Можешь, – прервал он. — Книги должны жить. Они умирают, когда стоят на полках нечитанными. Прочти её. Там много тьмы, но в этой тьме много красоты. Как и в тебе.
Я покраснела, прижимая томик к груди.
— Спасибо. Я буду беречь её.
В тот момент я поняла, что влюбляюсь. Не в фантазию, а в него. В этого странного, глубокого, сломанного человека. И мне было всё равно, что говорит мама. Всё равно, что думает весь город.
Я открыла книгу на первой попавшейся странице.
«Все, что видим мы, – видимость только,
Сон во сне, иль мечта в мечте?»
Строки расплывались перед глазами. Сон во сне. Моя жизнь начинала напоминать именно это. Прекрасный, готический сон, из которого мне не хотелось просыпаться. Я не замечала, как Альберт смотрел на меня, пока я читала. Я не видела собственнического блеска в его глазах.
Вечером, лёжа в своей кровати и слушая храп матери за стеной, я читала книгу при свете фонарика, как в детстве. Стихи По были мрачными, полными смерти и безумия, но они резонировали с чем-то внутри меня. Они говорили о любви, которая сильнее могилы.
Я закрыла глаза, представляя лицо Альберта. Его уставшие, мудрые глаза. Его тонкие губы.
«Фрэнк Гилберт покончил с собой», – снова пронеслось в голове.
Я отогнала эту мысль. Какая разница, как он умер? Главное, что он больше не причинит мне вреда. Главное, что Альберт рядом. Я заснула с книгой под подушкой, и мне снился чёрный фургон, летящий сквозь звёздное небо, и человек в цилиндре, который держал меня за руку, обещая, что мы будем вечно плыть в этой темноте, и никто, никогда нас не найдёт. Это был самый сладкий и самый страшный сон в моей жизни.